Андрей Анатольевич Посняков Евгений Сергеевич Красницкий 
Половецкий след

Сотник – 8

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68964156
«Сотник. Половецкий след : роман / Евгений Красницкий, Андрей Посняков»: АСТ; Москва; 2023
ISBN 978-5-17-154809-4
Аннотация

1129 год. Турово-Пинское княжество. Все никак не заканчиваются мрачные времена, сгущаются тучи над Ратным – только в одном феврале месяце происходит сразу несколько смертей… Вроде бы несчастные случаи… но если копнуть глубже?
И, как назло, погибают именно те, кто так или иначе полезен и лично сотнику Михаилу Лисовину, и воинскому селу Ратному. К тому же в селе объявляется весьма подозрительный волхв…
Враги и завистники интригуют везде, даже в самых верхах; и вот уже Младшая стража во главе с сотником Михайлой обязана присоединиться к походу киевского князя Мстислава на половцев: отомстить за набеги, за помощь политическим конкурентам, ну и пограбить половецкие города и вежи.
Битвы, погони, засады, предательства, гибель друзей… И так до конца и не знаешь, кто друг, а кто враг. Именно там, в бескрайних степях Дешт-и-Кыпчак, тянется за сотником кровавый половецкий след, след беды и ненависти.

Евгений Красницкий, Андрей Посняков
Сотник. Половецкий след

© Евгений Красницкий, 2023
© Андрей Посняков, 2023
© ООО «Издательство АСТ», 2023
Оформление обложки Владимира Гуркова

* * *

Часть первая
Верные люди

Глава 1

Погорынье. Февраль 1129 года 

Хороший выдался нынче денек – солнечный, радостный! Ясное солнце сияло средь голубого неба, чуть тронутого легкой прозрачной дымкой. От вспыхнувших золотом берез, что росли на пригорке, тянулись по белому снегу длинные синие тени, а наезженная лыжня сверкала так, что глазам смотреть больно!
Дюжина парней вышла из ворот, прошла гуськом вдоль высокого тына. Все на широких лыжах, подбитых беличьим мехом, в полушубках – кто в волчьем, кто в овчине, а кое-кто – и в куньем, какой и любой боярин не побрезговал бы надеть. Да что там боярин – сам князь!..
Идущий впереди группы парень – судя по всему, старший – как раз в таком полушубке и был. Оглянулся, махнул рукой видневшемуся в надвратной башенке стражнику да, прибавив ходу, стремглав взлетел на залитый зимним солнцем холм. Сняв меховую шапку, посмотрел на своих, поцокал языком – отстали!
Красив юноша, весь из себя – чернобров, черноок и, к слову сказать, до женского полу жаден. Златомир, в крещении Евтихий, вел свой десяток на охоту. А чем еще заняться молодым воинам Младшей стражи в погожий воскресный день? Ну да, их сотник Михайла выразился бы новым складом: тренироваться, мол, учиться воинскому делу настоящим образом. Да еще б и прибавил любимую свою с недавних пор прибаутку – тяжело в ученье, легко в бою.
Так-то оно так… Однако и дичь на столе у воина лишней не будет! Тем более что до поста-то еще далеко, да и не соблюдали в Михайловском городке посты слишком уж строго. Хотя и назван тот городок – малая крепостица возле большого села Ратного – во имя погибшего священника, отца Михаила.
– Быстрей, быстрей! – сплюнув, подогнал своих Златомир. – Не отставай, Глузде!
Так-то парни хоть куда, правда, юны гораздо – ну на то и Младшая стража, отроци, или, как бы сказал господин сотник – «первого года службы». Ну, а Златомир-Евтихий хоть и едва старше, да все ж воин опытный, умелый. Да и охота-то задумана непростая, а всяким оружием – и простым арбалетом, и арбалетом с прицелом, что делает в своих мастерских друг Михайлы-сотника Тимоха Кузнечик. Да еще и луки специальные – с них тоже нужно было учиться бить. Ратное дело такое: когда самострел хорош, а когда и лук. Самострелом почти что любой пользоваться может, управляться же с луком надобно учиться сызмальства. Тем не менее уроки лучного боя их сотник тоже включил в учение, в «программу», как он это называл, а еще обзывал «курсом молодого бойца». Все правильно, против толпы иногда не меткость нужна, а быстрота да скорострельность, и тут лучше доброго лука ничего нет! Так считал Златомир. Вот и учились. Как заметил Михайла – как половцы стрелять не будут, но представление и навык иметь должны.
– Быстрей, быстрей, отроцы! Та-ак… Внимание! Становись…
Все команды и звания в Младшей страже были придуманы сотником и для чужого уха звучали непривычно. Впрочем, чужих ушей нигде поблизости нет… Хотя как знать, как знать? Вон, в распадке шевельнулась молодая елка, будто кто-то лапу отвел. Упал мягко снег – а ветра-то не было! Вон и сороки-белобоки вдруг ни с того ни с сего поднялись, вспорхнули с рябины, закружили, застрекотали возмущенно. Зверь какой-то спугнул? Может, и зверь…
Однако ни до каких сорок десятнику Златомиру покуда дела не было.
– Станови-ись… Р-равняйсь! Смирн-н-на-а! – звонко командовал шустрый парнишка с выбивающимися из-под шапки огненно-рыжими вихрами. Отроки проворно исполняли – выпячивали грудь, вскидывали разом подбородки…
– Равнение н-на… середину… – отрок сверкнул глазами. – Разрешите доложить, господин десятник?
– Докладывай, – пряча довольную улыбку, отрывисто кивнул Златомир. Эх, видела бы его в этот момент красна девица Стефания! Или девица Ксеня. Иль Сияна… или…
– Третий десяток младшего извода первого года обучения для охоты построен! Доложил – урядник Велимудр.
– Вольно, урядник.
– Вз-во-од… вольно! Оправиться… Унот Глузд! – заметив неправильность, тут же прищурился рыжий. – По команде оправиться писать на березу не надо!
Оглянувшись на незадачливого отрока, еще не успевшего рассупонить штаны, все дружно расхохотались.
– Да я это… – смутился тот. – Сразу-то не успел, пока собирался…
– Надо же, не успел он… – хмыкнув, десятник покачал головой. – Ладно, начал – так делай, а то напрудишь еще тут в штаны… Мы подождем.
– Господин десятник… Да я это… Я расхотел уже… – отрок как-то суетливо сорвал с головы шапку, потом надел… Снова снял. Соломенные волосы его смешно топорщились во все стороны, уши покраснели…
– Итак… – глянув на ратников, важно протянул Златомир. – Задача наша нынче не только дичь, но и совреше… собреже… Урядник Велимудр, как там?
– Совершенствование навыков стрельбы, господин десятник!
Рыжий Велимудр, или просто Велька, на миг опустил глаза. Да уж, невеликого ума десятник Златомир, не великого… Зато – исполнителен, упрям, а самое главное – верен. Значит, правильно его боярич Михайла в командиры поставил. Да что сказать, десятнику-то особый ум без надобности, главное – рука тяжелая и твердый характер, а этого уж у Златомира не отнять. Как сказал – так и будет!
– На первый-второй… рассчитайсь!
– Первый… Второй… Первый… – разлетелись звонкие голоса над опушкой… Если и пряталась где-то дичь – так вся уже разбежалась!
Велимудр про себя хмыкнул: ничего, дичь в других местах искать будем. Ах, как славно сегодня, славно! Морозец небольшой, ясно солнышко… и лыжи так легко скользят. Вот бы по пути на реке девицу Звениславу встретить! Ах, Звенислава-Звеня… Стройная, сероглазая и косы цвета спелой ржи. Третьего дня подарил Велька зазнобушке своей ленты – красивые, голубенькие. Ежели вплетет дева ленты сии в косы – значит, принимает ухаживания, значит, он, Велимудр, считается уже почти как жених… Ну, не жених, конечно, а так – ухажер… Так и это бы славно! Звенислава уже заневестилась, не этой осенью замуж отдадут, так следующей – точно. Дед Коряга, Звенькиного рода большак, тот еще черт, выгоды своей не упустит, уж такой выкуп за невесту запросит – ого-го! А приданого почти не даст. Ну да на что дескать приданое-то? Сама Звеня была… Эх, не отдаст ее дед Коряга. Хотя, если сам Михайла-боярич в сваты… Как, вон, вдовица Брячислава – тоже еще та! – отдала же Гориславу-Горьку за варяга Рогволда. В чужедальнюю сторону – в Ладогу! Сам господин сотник сватом был, вот и не осмелилась вдовица перечить. И дед Коряга не осмелится! Чур меня, чур… Ой… Чего это сороки-то так раскричались? Не садятся, вокруг ельника молодого низенько летают. А не кабаны ли там прячутся? Или – лиса? Лиса – тоже хорошо, подарить бы Звениславе на шапку.
– Первые номер – самострелы, вторые – луки… – между тем распорядился десятник. – Потом меняемся… Все понятно?
– Так точно, господин десятник! – хором откликнулись отроки.
От такого ора сороки совсем уже очумели и улетели прочь, к реке…
Туда же направился и рыжий урядник Велимудр, а с ним еще четверо юных воинов. Их оружием нынче был арбалет. Правда, без прицела, обычный…
Почему к реке пошли? Ну-у… почему… Велька никого и не спрашивал, сам туда зашагал, только снежная пыль из-под лыж полетела.
По всему берегу густо росли осины, ивы, ольха с красноталом… Редколесье, однако зайцы там водились в избытке, а где зайцы – там и куница, там и лиса. Повезет, так можно и куниц запромыслить – хороший мех, дорогой.
А дичь-то пришлось еще поискать! Едва свернули с лыжни в заросли – выскочил прямо из-под лыж заяц, поскакал, петляя, к реке… Понеслись вслед ему короткие арбалетные стрелы – болты, да так в снегу и сгинули.
– Отыскать! – помня наказ сотника, тут же приказал Велька. Отправил отроков, покусал губы – ладно эти-то тюхи промазали, но ведь он и сам! Урядник называется, ага. Видел бы Михайло Фролыч! Ужо бы поиздевался. Да еще зачет бы сдавать заставил. По стрельбе из самострела. Да все не просто так, а поученому – теория, практика… Практику-то рыжий бы вмиг, а вот теория… Кое-что и подзабыл уже.
– Ну что там? Нашли стрелы?
– Нашли, Вель… господин урядник! Все, кроме одной…
– И кто ж такой несчастливый?
Да поди тут узнай. Стрелы все одинаковы, в одной мастерской делали, как объяснял Кузнечик – «на конвейере» и «по стандарту». Да уж, несмотря на юный возраст, Тимка много таких мудреных слов знал. И с Михайлой-сотником они дружили. Крепко.
Первым все же запромыслили зайца. Повезло Малу, неразговорчивому парню с вечно недовольным лицом. Затем еще гонялись за лисой, но упустили, зато всадили несколько стрел в куницу, удалось-таки! А потом еще взяли на стрелу здоровенного глухаря!
– Ой, братцы! – пуще всех радовался-суетился Глузд. – Это ж на целый котел, на похлебку!
– Лучше в глине потушить! С кореньями. Знаете как вкусно?
– А похлебки зато больше получится!
– А в глине – вкуснее!
– А в похлебке…
– Цыц! – хмыкнув, Велимудр прекратил ненужный спор и глянул на солнце. До полудня оставалось уже совсем немного – как тень от обрыва ляжет точненько поперек реки, тогда и поддень – менять самострелы на луки, а из лука-то еще попробуй кого подстрели!
– А Глузд по сове промазал! – сдал сотоварища угрюмый Мал. – Он стрелял, я видел. Стрела вверх ушла.
– Значит – дернул! – рыжий важно сдвинул брови, дословно припомнив, что в таком случае говорил сотник. – При выстреле плавненько надо крючок тянуть, плавненько, а не дергать.
– Да я ж и не дергал, клянусь! – размашисто перекрестился Глузд.
Кто-то из ребят тут же осадил:
– Не крестись всуе!
Велька же прищурился:
– Не дернул – значит, вверх слишком ложе задрал. Неверно рассчитал расстояние. Ну, сколько шагов до той совы было?
– Шагов с полсотни…
– Врет! Двадцать пять – вряд ли больше.
– Ну, значит, точно – задрал. Так! – оборвав спор, рыжий поднял вверх указательный палец и внушительно так сказал: – Теперь – каждому свое задание. Как говорит наш сотник, инди… инди… винди… альное! Ты… – урядник показал рукой: – Вон тот ельник. Ты, Рябой, рядом, за овражком… Глузд – в орешнике, и ты, Мал, в распадке. Задача – взять на стрелу любую дичь. Хоть сороку! Времени у вас очень мало. Живенько – туда-обратно – по моему свисту. Ясно?
– Да ясно…
– Не слышу!
– Так точно, господин урядник!
– Да! Там и Златомир-десятник будет вас проверять… Не знаю только, где точно. Что ж… Да пошлют вам удачу Иисус Христос… Велес, Перун и все древние боги.
Выразившись таким образом, Велька проводил разбежавшихся по сторонам лыжников рассеянным взглядом и, передернув плечом, вытащил из-за пазухи плетеную баклажку с квасом. Попить. Не снег же жевать, коли квасок имеется! Добрый квасок, бодрящий… даже хмельной…
Сделав пару глотков, отрок убрал баклажку и довольно потер руки. А ведь не такой уж и плохой он командир! Вон как его все слушаются. Интересно, у дружка Ермила так получилось бы? Да вряд ли! Нет, Ермил – парень хороший, к тому ж и земляк… Почти что последние они и остались от вымершей от мора Нинеиной веси… Славный воин Ермиле и добрый друг… Вот только в десятники не рвется, ему в библиофеке уютнее, с книгами…
Так… А не пора ли уже и свистеть? Интересно, запромыслили парни кого-нибудь?
Рыжий сунул два пальца в рот… Да так и застыл, услыхав донесшиеся из орешника крики. Что такое? Случилось что? И кому там вообще кричать?
Но ведь кричали! И вот уже кто-то показался на лыжне… Мал! Бежал. Размахивал руками, кричал… по-простому, без всякого почтенья…
– Вель! Велька! Там это… это… убили!
– Как это? Кто кого убил? Ну, говори же!
– Унот Глузд, – отдышавшись, сообщил отрок. – Златомира-десятника. Стрелою!
– Стрелою?!
– Да прямо в глаз!

Десятник Златомир лежал на небольшой полянке в орешнике, упав спиной в сугроб. В левой глазнице его торчала арбалетная стрела, красивое мертвое лицо было залито кровью…
– Я думал… думал, лиса… Хвост мелькнул – я и выстрелил… Слышу – крик! Выскочил, а тут…
Бледный как смерть Глузд суетливо взмахнул рукою.
– Так ты что же, не видел, куда стрелял?
– Говорю ж… в лису целил… Там хвост мелькнул… Ну, в зарослях… Я и не думал, что…
– Понятно, что не думал…
– Десятник нас недалече оставил, а сам – проверять, – пояснил один из «лучников». – Нам за собой ходить не велел. Ну, он же всегда так делал.
– В том-то и дело, что всегда.
Неожиданно пошел снег, повалил крупными хлопьями, хотя и солнышко никуда не скрылось, пока и его не поглотила наползшая грозная серая туча.
Осмотрели все вокруг – ничего подозрительного не обнаружили. И никого. Лыжных следов, правда, было во множестве… Так это ясно почему.
Что ж, поохотились… потренировались…
Сплюнув в снег, Велимудр взял командование на себя и велел собираться.

* * *

– Что значит – не видел? Не видел, куда бил? А куда целился-то?
Дознание вел сам сотник – Михаил Фролыч Лисовин, боярич и внук воеводы Ратного, Корнея Агеича Лисовина. Высокий и сильный, с небольшими усиками и бородкою, сотник выглядел куда старше своих неполных восемнадцати. Что ж, жизнь побила парня: жесткий недоверчивый взгляд, упрямый подбородок, ухмылка. Зеленые, как у матушки, боярыни Анны Павловны, глаза сейчас пылали гневом. Еще бы… Это ж надо же так!
– Эх! – Мишка пристукнул по столу костяшками пальцев, набитыми постоянными упражнениями. – И угораздило же…
Вот именно что угораздило! Типичный несчастный случай. Тем более – на охоте, бывает… И сухая палка, словно ружье, стреляет!
И он, сотник, должен был сейчас принять решение. Что делать с этим вот… с Глуздом…
Нелегкое решение в восемнадцать лет… Впрочем, восемнадцать – это самому вот телу, в которое когда-то переселился… Правда, лучше сказать – был создан симбиоз… Слияние средневекового отрока из села Ратного и вполне себе состоявшегося мужчины, управленца из высших слоев, бывшего депутата Госдумы (и много кого еще) Михаила Андреевича Ратникова! Именно он из города Санкт-Петербурга был перемещен силой науки в тело юного славянского парня! И перемещение прошло успешно. Симбиоз удался. Поначалу это как-то напрягало (не только других, но и самого Михаила) – уж слишком мудро рассуждал и действовал двенадцати – тринадцатилетний пацан, ну, а теперь, когда восемнадцать, а по виду и все двадцать пять – уже не так напрягает, чего ж…
Уже с самого первого момента появилась у Михайлы привычка к внутренним монологам или, вернее, диалогам с язвительным Михаилом Андреевичем, иронично обращающимся к отроку как «сэр Майкл». Зачастую Мишка легко побеждал Михаила Андреевича, и тот на некоторое время как бы отстранялся, но когда выпадала спокойная минутка, мысли, отнюдь не детские, начинали литься многоводной рекою, захватывая сознание безраздельно.
Кроме самого Миши, таким вот «перемещенным» в Ратном еще был Тимка, Тимофей Кузнечик, а еще – сгинувший (скорее всего, вернувшийся обратно в свое тело и время) боярин Журавль, а также отец Тимки Дамир (может быть) и сын Журавля Юрий, в прошлом году зверски убитый предателями. Так и не съездили они к нему с Кузнечиком Тимофеем! А ведь собирались.

– Так… – еще раз выслушав путаный рассказ Глузда, Миша задумчиво почесал бородку. – Раз убил ты, случайно или нет – неважно… То, по закону русскому, обязан заплатить родичам убитого виру. Очень даже значительную!
Парнишка, побледнев, несмело моргнул:
– А сколько!..
– Да нисколько! – хрястнул по столу сотник. Так хрястнул, что подпрыгнули и тяжелый серебряный подсвечник, и кувшин с квасом, и расписанные под хохлому деревянные кубки… – У тебя таких денег нет. Да и у меня – тоже. Думать надо, что со всеми вами делать. Вот что… Тебя пока – под арест, в поруб.
– Но…
– Я понимаю, что никуда ты не побежишь, однако… – Михайла, точно так же, как и подражавший ему Велька, наставительно поднял вверх указательный палец, украшенный затейливым серебряным перстнем. – Однако же родичи убитого должны твердо знать: обидчик – вот он, в прямом доступе, бегать искать не надо. Понятно излагаю?
– Да, господине, – шмыгнув носом, вытянулся в струнку Глузд. – Так мне в холодную? В поруб?
– Нет. В тепле посидишь… – Сотник подошел к окну и усмехнулся, глядя на ожидавшего во дворе Вельку и прочих отроков.
«Свидетели… Однако. Осиротел теперь десяток. Кого же десятником? Рыжего? Да нет – маловат. Лучше Вячеслава, Вячко… Он года на два постарше… а то и на три – кто тут эти года-лета считал? Кто дни рождения детей помнил? Если ты не князь… Ну, родители знали, конечно… 
Потом забывалось, никто счет не вел. Да оно и незачем. Выросли у девки сиськи – пора замуж выдавать, пробились у парня усы – вот уже и воин. Все просто». 
После Глузда Михайла внимательно выслушал Вельку и остальных отроков. Выслушал, отпустил и принялся думать.
С недавних пор сотник вершил дела у себя в замке, в Михайловом городке, устроенном по его личному плану – красиво, удобно, величественно. Мишины планы воплотил в жизнь старшина плотницкой артели Кондратий Епифанович, по прозвищу Сучок, мастер от Бога, а помогал ему родной племянник – Питирим (в просторечии – Пимка, или просто – Швырок). Под их мудрым руководством артельщики-плотники и выстроили все сооружения в Михайловом городке, на выселках, в воинском лагере Младшей стражи. Собственно, так выселки и прозвали, еще в те, не столь уж и далекие времена, когда парень не был сотником, однако уже имел невиданный для подростка авторитет. Однако же с Мишиной подачи считалось, что «сей малый городок назван в честь тезоименитства духовного пастыря нашего иеромонаха Михаила, в успении вошедшего в сонм праведников, стоящих пред Горним Престолом».
«Хоромы» вышли ничуть не хуже боярских, а может, даже и княжеских. Строили хорошо, с размахом, чтобы можно было совет созвать, пир устроить, да еще было бы, где писарей посадить, и казну держать, и приказы объявлять с высокого резного крыльца, где сразу видно, кто из отроков-гридей к бояричу ближе, а кто дальше. Когда сотник – ровно какой князь! – по торжественным случаям на крыльце восседает, то отроки на ступенях стоят – ближние повыше, остальные пониже.
В сенях – как еще было не очень принято – устроили большие окна, не только для света, но и для воздуха, иначе на пиру так надышат, что в волоковые окошки этакий дух не пролезет! На ночь и в непогоду окна закрывали ставнями.
В сенях же располагалась «прихожая», а следом – горница, рабочее место для всяких «бюрократных дел», с коими Михайла управлялся не один, а с целым «взводом» писцов во главе со старшим – Ильей, дальним своим родственником.
Вот и сейчас все кругом блестело чистотой и казенным комфортом: выскобленный до белизны пол, покрытый четырехугольным светло-серым войлоком с красными узорами. Бревна сруба скрывали гладко струганные доски светлого дерева, дощатый потолок был тщательно выбелен, правда, местами прокоптился уже от свечей, однако все равно – в парадных сенях было непривычно светло. Посередине, прямо на войлоке, стоял длинный стол, накрытый белой льняной скатертью, а вокруг стола – двенадцать резных стульев-полукресел из ясеня и граба. На стеллажах виднелась парадная, раскрашенная под хохлому посуда.
На столе, рядом с подсвечником, имелся поднос, тоже раскрашенный весь красными, зелеными, золотыми узорами по черному, на котором стоял кувшин с квасом и лежал небольшой ковшик. Все это придавало помещению яркий, праздничный вид, а отсутствие стоящих вдоль стен лавок и сундуков добавляло простора, чем Миша и сейчас пользовался: любил, когда думал, – ходить… тишину шагами меря!
«Ну, что думаете делать, сэр Майкл? Только не говорите, что немедленно выехать на место происшествия, затеять там осмотр. Вы в окно-то глядели? Снег, снегопад видели? Вот то-то! С утра еще солнышко, а сейчас – хлопья. Что там, в лесу, увидишь? В этом их чертовом орешнике… 
Тем более парни все, как есть, рассказали. Да, судя по всему, именно так оно все и было. Увидал Глузд лису, обрадовался – а парнишка он суетливый, словно с детства ежа проглотил, – и давай – стрелой! Попал… Ворошиловский стрелок, блин. Как теперь родичам убитого выплатить виру? С каких таких шишей? Надо, конечно, вписываться, не оставлять же своего гридя на произвол судьбы… Да и Златомира жалко! Верный был человек, таких поискать еще. И в Царьграде с ним были, и на болотном капище, и… и во многих других местах, где оказаться – не приведи Господи!» 
– Илья!
Сотник выглянул было из горницы в сени, позвать секретаря… Да тут же хлопнул себя по лбу. На дворе-то – зима! А сени не отапливаются, и на зимний период вся канцелярия городка перебралась в соседнюю избу – со слюдяными окнами и печкой! По уму – и Мише бы туда, да… Здесь ему как-то больше глянулось.
Ладно, обойдемся покуда без секретаря, люди мы не гордые…
Выйдя на крыльцо, Михайла увидал проходившего мимо отрока, подозвал…
– А покличь-ко мне полусотника Архипа! Или Демьяна. Кто там есть ближе?
– Полусотник Архип только что посты проверяли! Посейчас, господин сотник, сыщу!
– Ну, вот и славненько.
Миша зябко потер руки. Не то чтоб от сильного холода, просто горницу с утра еще сильно натопили, а здесь, на крыльце, было все же зябко.
Архип тоже был человеком сотника, не раз проверенным и надежным… Да вот он идет уже. Бежит даже!
– Здрав будь, господине! Звал?
Сильный, плечистый, чем-то похожий на своего погибшего друга Премысла, Архип был из тех людей, что по пустякам рот не открывают, даже на пиру – лишнего слова не вытянешь. Молчун! Но умный, приметливый… и на редкость скромный.
– Звал, звал, Архип… Зайди-ка, сбитни выпьем… Что мнешься? Некогда? Дела есть? Так и скажи. Вот что, кто у нас сегодня в восточной стороже стоял? Ну, за рекой? Выясни, не видали ли чужаков?
– Не видали, господин сотник, – тут же отозвался Архип. – Видали бы – доложили бы сразу.
Ну, вот. Что и требовалось доказать. Значит, точно – несчастный случай… Эх, виру-то все равно платить. Да и Златомира жалко. Надо будет с похоронами помочь…

* * *

Вячко-стрелок про гибель Златомира не слышал. На охоте был уже третий день. Ходил по дальним угодьям, ночевал на заимке да радовался нетронутой дикой чаще, добыче и возможности побыть наедине с самим собой. А возможность такая представлялась нечасто, с юных лет парень был в Младшей страже, даже хаживал с сотником Михайлой Фролычем в Царь-град, а потом – и в другие места, так что в одиночестве побыть времени не имелось, все одна суета. Вот и нынче сотник предложил ему стать наставником для первогодков, обучать несмышленышей арбалетному и лучному бою – и тем, и другим Вячеслав (в крещении – Юрий) владел одинаково хорошо. Что ж, видно, придется… Дело непростое, ответственное. Так ведь и уважение какое, почет! Такое дело абы кому не поручат. И вот он, Вячко-стрелок, нынче будет не просто воин, а «наставник Вячеслав»! Совсем другое дело. Это скоро уже… Пока же отпросился Вячеслав на охоту, в самые глухие места. Полусотник Архип отпустил, чего уж – старый сподвижник, можно сказать, друг…
Со стороны многим казалось, что Вячко недалек и себялюбив. Светленький, кареглазый, волосы всегда гребнем расчесаны, на поясе каждый месяц новый кушак… Собой больше других занят, на всех смотрит вполглаза, покровительственно – мол, кто это здесь? Этакий себе на уме шатун! Однако никто и не задумывался: а мог бы такой вот тип вдруг стать хорошим стрелком? Даже не просто хорошим, а отличным! Это ж надо постоянно тренироваться, отречься почти от всего, а еще – сильно любить оружие. Куда больше, чем себя.
Наскоро позавтракав вчерашним запеченным зайцем – вкусен получился, черт! – охотник оглядел распяленные на прутьях беличьи шкурки и довольно крякнул. Однако ж неплохо, да. Еще бы сегодня столько же, да еще б лису или, если повезет, куницу…
Ладно! Тут уж как бог даст… и чтоб не мешали старые боги!
Перекрестившись, Вячко наскоро прочел молитву, после чего попросил помощи у Перуна, Велеса и Макоши… У Велеса – особо, тут же и до Нинеиной веси недалеко – Велесовы места. Сама же бабка Нинея – ведьма, об этом все знали. Говорили, что предки ее из древлянской земли пришли сюда, на дреговичскую землю – дреговичи же от дрягвы, то есть болота… И впрямь – трясина кругом, места непроезжие, разве вот только зимой, да и то – не всякое болото.
Велес – бог всякой скотины, хозяин и покровитель огромных кровожадных зверюг, которым попадись только – одни косточки и останутся! С Велесом осторожно надо, почтительно… Не как некоторые священники, что грозное древнее божество переделали в святого Власия – коровок, мол, пасет…
Передернув плечами, Вячко встал на широкие лыжи и, закинув за спину самострел, заскользил по узенькой лесной тропке, уклоняясь от тяжелых веток, сгибающихся под тяжестью налипшего снега. Спугнув стайку синиц, отрок выбрался на опушку, поднялся на вершину холма, к ольховнику… и замер, увидев свежие следы!
Кто-то совсем недавно проходил на лыжах. Видно – шел от реки к Погорынью, в земли боярина Журавля. Вячко не поленился, наклонился… Ну да – именно туда и шел. От реки, да. А кто? Да кто угодно. Скорее всего, кто-то из тамошних людишек хаживал по делам в Туров и вот теперь возвращался обратно с попутным обозом, река-то зимой – дорога, причем довольно-таки многолюдная, обозы, сани туда-сюда так и снуют! Ну, так, считай – Киевский тракт, пусть и зимний. Летом же до Киева – только на ладье.
Это хорошо, что вдоль реки посты-сторожи выставлены. Отроки Младшей стражи за речкой следят, присматривают – мало ли кто там окажется? Да и здесь, недалече – верстах в трех, в чаще, – тоже пост. На границе с «журавлями», там и их пост – лешаки, воины-невидимки. После того, как князь туровский сместил тамошнего гниду-старосту Торопа да поставил на его место Глеба, вроде как и отношения «журавлей» с Ратным стали куда более дружественными, нежели прежде. Однако сторожа все же нужна. На всякий случай. Мало ли. Сегодня там Глеб, а завтра? До Турова далеко, а лихих людишек хватает.
Эвон куда хватил! Щурясь от выглянувшего солнышка, юноша глянул на лыжню, явно забиравшую влево, к ольховнику… прямо к настороженному самострелу! Хороший там самострел, большой – на кабана, на волка… Ну, а человек – так тот бечевку всяко заметит, не дурак ежели. Разве что коли спешит куда да прет, глаза окорячивши, куда попало! Так такой и на простой сук напорется запросто, без всякого самострела.
А похоже, и впрямь напоролся!
Заметив на снегу красные пятна – кровь, охотник прибавил шагу. С неба вдруг начало сыпать, еще немного – и все следы заметет…
Ну да! Вон он, самострел, меж раздвоенной осиной прилажен. Уже разряженный! А куда стрела полетела? Да вот, прямо туда… в неведомого раззяву! Это ж надо так глупо подставиться! Что, бечеву-растяжку не разглядел? О чем только и думал… Или – думала. Может, это – дева… Вячеслав еще раз присмотрелся к лыжне… Ну да! Вон, шаг-то какой – девичий, короткий. И как только сразу не углядел?
Напоролась же на стрелу, дурища! Видно, в ногу попала… и вскользь – иначе б вообще не шла. Знать, просто поранилась – повезло. Вон – видно, хромает. Эх, не дойти тебе, дева, не дойти! Перехватить тебя, да на заимку. А там – дать знать «журавлевым», пущай сани шлют.
Интересно, почему девку послали? Так а кого еще? Зима ж. Мужики на охоте, в лесу или дерева на подсеку рубят. А девкам что делать? Лясы точить да прясть. Вот и послали…
Эх, дурища!
Не дойдешь ведь, ослабнешь. Да если еще волки вдруг… Ага… к ельнику свернула… ага… А крови-то – да-а…
Свернув, отрок прибавил шагу – впереди, за деревьями, явно кто-то лежал!
– Эй, эй!
Что щелкнуло… Со свистом вылетела тяжелая злая стрела, впилась в грудь юному охотнику Вячко. Да что там впилась, насквозь пронзила! Вылетела из спины, чавкая и разрывая плоть в кровавые ошметки, уткнулась в старый пень, задрожала…
А Вячко потом стражники нашли, когда сменились… Уже закоченевшего, мертвого. Да уж, неудачная охота вышла!

* * *

– Что-о?! Еще и Вячко?!
Узнав о гибели еще одного из своих верных людей, Миша долго не мог прийти в себя: мерил шагами горницу и ругался.
Ну как так? Как так-то? Охотник, стрелок от Бога – и так нелепо погиб! На настороженный самострел напоролся. Труп обнаружили отроки из младшей стражи, когда сменились с поста. Нашли, можно сказать, случайно – просто решили поехать вдоль реки, там хорошо на лыжах-то – с горки, славный такой тягун! Дети, чего уж…
Так вот, если б не гибель Вячко, так эти отроки на стрелу бы точно угодили! Кто-нибудь из них.
Собрав полусотников и наставников, Михайла тот же час приказал строго-настрого запретить менять утвержденные пути смены постов. Чтоб как шли, так же и возвращались под угрозой самого строгого дисциплинарного наказания. Изменить маршрут можно было только в случае крайней необходимости. Вот так! А как иначе?

– Прямо напасть какая-то! – в сердцах пожаловался сотник секретарю Илье – сутулому сухопарому парню с длинными, перевязанными узким кожаным ремешком волосами и ухоженною бородкой. – Вчера – Златомир, сегодня – Вячко! Этак я и совсем без людей останусь. Слушай, Илья… Там точно все без подставы? Чей самострел-то?
– Да бог его знает чей, – вздохнув, секретарь перекрестился на висевшую в красном углу икону святого Николая Мир-Ликийского. – Так бывает. Хозяина-то, может, уже и в живых нет, а самострел все стоит – настороженный! Пока тетива не истлеет… или покуда зверь али человек какой… Случаи, господине, нередки!
Миша упрямо набычился:
– И все равно – дознание произвести надо. Архип послал кого?
– Уряднику Ермилу поручил. Как сменится со стражи, так и отправится.
– Ермил? Это – хорошо. Этот дотошный.
Смуглолицый, чернявый Ермил из Нинеиной веси, чем-то похожий на ромея юный книжник и воин, тоже был из числа самых верных людей Михаила. Как и рыжий Велимудр, как полусотник Архип… Как вот погибшие парни – Златомир и Вячко. Как девица Добровоя, Войша…

* * *

Добровоя с самого детства считалась всеми некрасивой и даже можно сказать – страшненькой! Круглолицая, ребристая и плоская, как доска, этакая мускулистая долговязая дылда, она больше походила на воина – да воином и была, и очень даже неплохим. Вернее сказать, неплохой. На внешность свою Добровоя откровенно плюнула, занялась воинским совершенствованием и вспомнила, лишь когда пришла нужда изображать невесту. Там целая история была с изяславльскими и полоцкими князьями да боярами… И вот как раз тогда на помощь Войше пришла Горислава-Горька, супруга варяга Рогволда Ладожанина, старого приятеля Михаила Лисовина. Именно Горька сделала из деревенской замухрышки-оглобли настоящую светскую даму, коей не стыдно было бы показаться и в самом Царьграде-Константинополе.
Понятия о женской красоте даже в двенадцатом веке были везде разными. В северных русских землях уважали варяжский тип – такие, как Войша; южнее же, наоборот, красивыми считались пухленькие, с большой грудью, в Царьграде же ценились утонченные жеманницы-стройняшки с детскими личиками и почти без груди. Везде по-разному. Как говорится, на вкус да цвет товарищей нет!
Вот и из Войши сотворили тогда северную платиновую красотку – блеклые серые волосы высветлили, вымыли ромашкой – уложенные в затейливую прическу, они уже не торчали паклей. Изменили и походку, и говор; эту чертову присказку – «ясен пень» – вот только не удалось убрать до конца, нет-нет да и до сих пор проскальзывала.
Самой Добровое новый образ понравился, но не до фанатизма, вернувшись обратно домой, она причесок не делала, но и косы не заплетала – предпочитала хвостики или просто перевязать волосы ремешком. Волосы, правда, мыла почти каждый день – в горячей воде, с золою и с отваром сушеной ромашки. Красивы стали волосы – платиновые, сверкающий водопад по плечам!
А еще по праздникам Войша надевала варяжские подарки – желто-коричневое плиссированное платьетунику с короткими рукавами и темно-голубой сарафан, с лямками, застегивающимися затейливыми серебряными фибулами. Еще браслетики были и изящный костяной гребень – новые подарки Ермила. Ах, Ермил, Ермил… все-таки угодил в сети! Впрочем, не только он один… Останавливающиеся в гостевом доме на пристани заморские купцы при виде Войши просто теряли дар речи, гадая, откуда занесло в сей болотный край такую красу? Даже Михайла-боярич называл деву непонятным, но явно одобрительным словом – «фотомодель»… А вот земляки ратнинцы по-прежнему считали ее дурнушкой! Еще бы, в каноны сельской красоты Добровоя явно не вписывалась, а по-другому деревенские мыслить и не умели.
Большак, дед Унятин, на Добровою из-за кос – вернее, их отсутствия – не рычал и заплетать не неволил, знал, что у сотника Михайлы Добровоя-дева в большом уважении ходит, и через уважение это можно многого для семьи да для рода добиться.
Сама по себе нынче была Добровоя, как кошка. В девичью школу к боярыне Анне, Мишиной матушке, не шла, к иным – тем более. Пуще всего девица свободу ценила. Свободу и вящее к себе уважение.
Так что не только из-за красоты Ермил к ней «присох»… По хозяйству же Добровоя хлопотала исправно и всю работу девичью делала: колола во дворе дрова, таскала воду в больших кадках, даже полоскала в проруби белье. Однако же при всем при этом не забывала и в Михайлов городок на тренировки воинские сбегать, и в библиотеке над книжкою посидеть. Не одна – с Ермилом. Давно уж приметила Войша – отрок от нее млел, и оттого возникало в девичьей душе некое горячее томление, отчего хотелось то ли запеть, то ли пойти в пляс, а лучше предаться лихой плотской любви, и потом сразу – в церковь. Упасть на колени пред образами – и молиться, молиться, молиться… Это старые боги плотскую любовь чем-то плохим не считали, по учению же христианскому – грех это все, грех, а помыслы такие – греховны!

В тот самый день, когда сотника Михайлу терзали недобрые подозрения из-за плохих вестей, на двор Унятиных заглянул странник с письмом – да не с какой-нибудь там берестой, а все честь по чести – бумага в свитке! Бумагу здесь же, в Ратном, на мельницах делали и в Туров с выгодой отсылали. В первую голову – ко двору княжескому, но и иным не возбранялось купить, коли средства имелись.
Встал у калитки странник, дождался, когда кто-то из челяди на улицу выглянет, поклонился, шапку сняв:
– Добровоя, девица Унятина, тут ли живаху?
– Войша-то? Тут. А что тебе до нее, божий человек?
– С обозом я, из Турова в Киев и дальше, по святым местам, – оглянувшись, странник перекрестился на видневшуюся невдалеке деревянную церковную маковку. – Так в Турове проездом Рогволд-варяг был и супружница его Горислава…
– Ой, наша ж эта Горислава-то – Горька!
– Так вот, она просила послание сие передать родичам своим в Василькове… Говорит, девица Добровоя их знает.
– Ну, ясен пень, знаю! – выглянув из калитки, деловито пробасила Войша. Хмыкнула да, отодвинув челядинку, протянула руку: – Давай письмо-то.

Что ж, пришлось идти. Да в Васильково-то – по хорошей лыжне – в радость! Вдоль реки, потом перелеском, и сама не заметишь, как уже и пришла, прикатила. Погодка-то хороша – солнечно, морозец легкий – лыжи словно сами несут.
Так Войша и сделала – сунула за пазуху письмо, встала на лыжи да покатила, только ветер в ушах засвистел! Быстро ехала, да, по правде сказать, на лыжах-то мало кто за Добровоей угнался бы.
Мчалась девчонка по наезженной санями дорожке, радовалась хорошему дню и вот этой своей прогулке. Раскраснелась вся, довольная, даже песню запела – до чего ж стало на душе хорошо! Так и песню пела хорошую, радостную:

Приди к нам, весна,
Со радостью!
Со милостью!
Со рожью зернистою,
Со овсом кучерявым,
С ячменем усатым…

От ворот Ратного, мимо пристани, мимо гостевого дома, тоже пели – спускались к реке девчонки, несли корзинки с бельем:

Сиди, сиди, Ящер, под ракитовым кустом!
Сиди, сиди, Яша!
Ешь орешки каленые!
Сиди-сиди, Яша!

Непростая была песня, не такая уж и веселая, добрая… Про древнего бога Велеса – Ящера, Яшу, злобного дракона, пожирающего людей.
Пели девчонки да несли к проруби тяжелые корзины с бельем. Вот еще одна из ворот вышла. Тоже с бельем. Хорошая знакомая – маленькая востроносенькая худышка. И как она только тяжесть такую тащит? Корзина-то больше нее!
– Здрава будь, Мира! – Войша вспомнила имя, поздоровалась.
Девушка улыбнулась:
– И ты!
– Небось, своих уже не нагонишь, – остановившись, Добровоя сунула руку за пазуху – проверить, не потерялось ли письмо. А то ведь, неровен час, могло и выпасть! Не, на месте… вон оно, вон…
– Да никакие они мне вовсе не свои, не полруки даже, – Мира с видимым удовольствием опустила корзинку в снег. – И поспешать мне некуда – вот еще! И без них приду – меньше народу. А ты куда справилась?
– В Васильково.
– Небось, красиво там посейчас, да. А уж летом – ух! Дух такой кругом медвяный… Одуванчики, васильки…
– А сейчас – снег один. Правда, солнышко. Ладно, пойду…
– Доброго пути, Войша.
Полчаса, час – Войша уже далеко усвистала. Оглянулась на круче – и Ратное, и Михайловский городок – в дымке, едва видать. Пристань, крепость, домики – все такие маленькие, игрушечные.
– По-бер-регись!
Мимо, по санной дороге, подгоняя лошадь, прокатил какой-то дядька в рыжем лисьем треухе и овчине.
– Эй, дядько! До Василькова как ближе?
Возница обернулся – услышал:
– Эвон, к дубраве сверни. Налево.
– Спаси тя Бог, дядько!
Налево, к дубраве, уже было кем-то хожено – виднелась припорошенная свежим легким снежком лыжня. По ней Добровоя и пошла, недолго думая. Теперь уж точно не заплутает! Кто-то ведь шел же!
Мимо орешника, через ракитник, мимо трех высоченных лип, и дальше – резко вправо… И что бы это так резко-то вдруг?
Оп!
Провалился вдруг снег под девчонкой! Разверзлась под ногами темная яма, затянула. Войша и вскрикнуть не успела, как уже упала на самое дно! Темно кругом, страшно и еще чем-то воняет противно.
Девушка быстро пришла в себя, в первую голову себя осмотрела, прислушалась… Руки-ноги целы – уже хорошо, значит, можно жить, значит, ничего – выберемся! А ведь могла бы… Вон колья-то кругом – острые! Еще б немного и… Ух-х! Добровоя пнула ближний кол ногой – тот и переломился тут же! Трухлявый. Старая волчья яма, ага! Однако кто ж ее на тропинке-то устроил? Или – не на тропинке… а на звериной тропе. Но… кто же по ней недавно проехал и не провалился? Как так? Ведь она-то, Войша, по чужой лыжне шла. И вот тебе на! Не гадала, не думала… Ладно, что зря тосковать – выбираться нужно.
Девушка поднялась на ноги и осмотрелась. Резкая боль вдруг саданула в бок… Все же задело-таки колом? Да нет, крови вроде не видно. Может, просто ребро сломано… Двигаться больно, да… И правую руку толком не поднять. Плохо. Как теперь выбираться-то? Тем более что колья все кругом старые да гнилые. А до верху-то сажени полторы – не допрыгнешь, не выберешься… Вот ведь угораздило-то!
Сверху, сквозь образовавшуюся дыру, пробивался свет оставшегося где-то в недосягаемой вышине неба. Превозмогая усилившуюся боль, девушка вытащила все колья, выбрала наиболее подходящие. Сняв с ног обмотки, связала – получился длинный такой шест. Проткнув слой старых веток и снега, Войша прислонила шест к краю ямы. Поплевала на руки… полезла… Ах, больно-то как… Ну, еще чуть-чуть, еще… еще… Вот и солнышко! И…
С треском переломился шест, и бесстрашная девушка ухнула вниз, едва не сломав ноги… Хорошо еще, жива осталась. Сиди теперь, кукуй! Или пой песни, авось да услышит кто. Только вот кому в это чертово Васильково нынче надо? Да и от дороги вдалеке… Кто же все-таки здесь прошел-то, а?

* * *

Осматривать место происшествия Ермил отправился сразу после полудня. Пока сменился со стражи, пока получил приказ… После всех недобрых известий на душе как-то мерзко стало, тревожно. Златомир, Вячко… Старые друзья-соратники… и вот так, погибли. Невзначай, по-глупому… Можно сказать – у себя дома. Эх, жизнь! Как сказал Тимофей Кузнечик – «жиза»!
Поначалу отрок хотел взять на конюшне лошадь, но пока шел, раздумал – на лыжах-то выходило куда быстрее, напрямки. Сначала по васильковской дороге, потом к реке свернуть – там, по пути, и будут Вячкины охотничьи угодья, там же рядом и пост.
Взяв с собой котомку с нехитрой снедью, отрок встал на лыжи и живенько заскользил по санному тракту. Туда – час, да столько же обратно, да час-полтора – там. До темноты вполне можно успеть. Если не оставаться в казарме на обед. Вот Ермил и не остался, прихватил, что было, с собой.
Хорошо продвигался парень, быстро – лыжи скользили ходко, несли с ветерком. Вот уже и ольховник показался, повертка у трех высоких лип. Еще версты две и… Где вот только повернуть лучше? Сразу за липами? Или дальше к Василькову проехать?
Прикидывая, отрок остановился невдалеке от лип, поглядывая на чью-то недавнюю, уже припорошенную снегом лыжню, что пересекала опушку… Наверное, лучше все же ближе к Василькову повернуть.
Подумал так и тут вдруг услышал песню. Где-то за ольховником, что ли, пели… Девка! И голос такой… грубоватый. Но девичий, да…

Приди к нам, весна,
Со радостью!
Со милостью!

Ишь, как поет. Коряво, но старается! Этак с надрывом, будто от песни той жизнь и смерть зависит…

Со рожью зернистою,
Со овсом кучерявым,
С ячменем усатым…

Песню эту Войша напевать любила. Когда не слышит никто. Вернее, это она думала, что не слышат. Кому надо – слышали. Тот же Ермил. Вот и сейчас насторожился парень! И песня знакомая… и голос… кажись… знаком!

Приди к нам, весна-а-а…

Господи! Так не «кажись», а знаком – точно! Это ж Добровоя, Войша! Ну да – она и поет. Интересно, что тут и делает-то? А пойти да глянуть! Вдруг и впрямь – Воя! Парой бы слов перекинулись, уговорились бы о встрече…

Со рожью зернистою,
Со овсом кучерявым,
С ячменем…
Она – не она?
А ну-ка!

Навострив лыжи с дороги, Ермил погнал быстро, как мог… И едва не угодил в разверзшуюся прямо на пути яму!

Со рожью зернистою,
Со овсом…

Что такое? Да, похоже, в этой вот яме и пели! Чудны дела твои, Господи!

– Со овсом кучерявым, с ячменем усатым! – подобравшись к самому краю, подпел Ермил.
Внизу резко умолкли.
– Эй! – отрок свесился над самым провалом, позвал.
– Есть там кто?
– Ну ясен-пень, есть, – глухо донеслось в ответ. – Давай уже, помогай. Хватит орать-то!

* * *

Нерадостный, отправился Михайла проверять караулы. Так-то и полусотники проверяли, и наставники иногда, но вот захотел сам. Просто проехаться, развеяться, да, по возможности, отвлечься от мрачных своих мыслей.
Набросив поверх полушубка подбитый куницей плащ, сотник вскочил в седло, да, выехав со двора, поворотил на реку, на зимний тракт. Реки в то время – дороги: и зимой, пока лед не подтает, и летом – до самого ледостава почти. Зимушка-зима – время для поездок хорошее, можно и по делам торговым, и просто так, в город – на ярмарку либо на праздник какой скататься, знакомых навестить, родню.
В город… Обозы со свечками да стрелами арбалетными посланы еще третьего дня, скоро уж и вернуться должны с прибытком. Еще рыбу мороженую посылали – осетра да сома. Рыбу в Турове брали хорошо, осетры-то там повывелись – больно народу загребущего много!
Еще ножи в городе продавали, сговорились с купцом Никифором, Мишиным дядькой, родным братцем Анны Павловны, матушки. Братец-то, конечно, братец, да держи ухо востро, потому как купец, а у торгового люда во первую голову завсегда одно – прибыль. Правда, тут договорились взаимовыгодно, в выборе товара Никифору уступив. Тимка Кузнечик хотел было на продажу хорошие ножи ковать, с наваренным лезвием – на сталь еще железные «щечки». Железо со временем стачивалось, нож от того вострел сам собою. Удобно, да дорого! Не понравилась Никифору цена – две куны, не многие за такую цену ножик возьмут. Давайте-ка что попроще шлите – проще, побольше, подешевле. Обычные – дешевые – ножики хорошо пошли. Да и делать их недолго, тем более – в мастерских, устроенных по типу мануфактуры – с «конвейером» и разделением труда. Кто железо тянул, кто клинок ковал, кто вострил, совсем иные рукоятки вырезали, а все вместе собирали – опять же другие. Так куда быстрей выходило. А чем больше товара – тем выше прибыль. Кроме ножей, еще браслетики стеклянные хорошо шли, сырье для них закупили по осени на ярмарке в Турове, у булгарских купцов с великой Итиль-реки. Тоже вот, казалось бы, дешевка, а как берут! Ну так каждая девушка хочет быть красивой, но не каждой достанется злато да серебро. Богатых людей мало, бедных – много, на этом и бизнес, так сказать – массового спроса товар.
Спустившись на ледовый тракт, сотник оглянулся, невольно залюбовавшись Ратным. В те времена селенья так ставили, чтоб с реки глянулись, ибо реки – дороги. Несмотря на все трудности, похорошело в последнее время Ратное, во многом – Мишиными стараниями, тут уж что и говорить.
Раньше-то почти все избы в Ратном топились по-черному. Многие – несмотря на сырую болотистую местность – еще строили по старинке, закапывались в землю этакими полуземлянками, даже и доски на пол не стелили, оставляли так. Входя в такое жилище, приходилось не подниматься на крыльцо, а спускаться на три-четыре ступеньки вниз, словно в погреб. Окошки в домах служили скорее для вентиляции, чем для освещения, вытягивая с очага дым, и либо затягивались бычьим пузырем, либо просто задвигались дощечкой. Так и назывались – волоковые.
А вот в последнее время в Ратном много чего появилось, в том числе и роскошные, по здешним меркам, дома – с резными крылечками, с сенями, на высоком подклете, в коих хранились нужные для хозяйства вещи.
Выстроили в Ратном и шикарную пристань с гостевым домом, торговыми рядками и прочей инфраструктурой. От села к главному – грузовому – причалу шла вымощенная булыжниками дорога, вдоль которой как раз и располагались рядки вместе с амбарами. Гостиницу же – постоялый двор – на самом бережку поставили в складчину местные богатеи. Роскошный двухэтажный домина, корчма, где варили пиво, медовуху и бражку не только по праздникам, но и во все иные дни, периодически – чтоб было. Тем более что разлитый по запечатанным глиняным кувшинчикам (местное производство) хмельной товар в сезон расходился быстро, как горячие пирожки. Так же влет уходили «пивные» плетеные баклажки – из лыка и липы. Собственно говоря, сезонов было два – зимний и летний, в иное время, когда только становился лед или, наоборот, в ледоход – никаких проезжих путей не имелось практически повсеместно. В свое время римляне до этих мест не дошли и дорог не построили.
Когда-то Михайла задумал было своими силами вымостить-починить зимник (чтоб был и летником) в сторону Нинеиной веси и дальше, на выселки, да воевода дед Корней на пару со старостой Аристархом вовремя отговорили юного сотника от этой дорогостоящей и пропащей затеи. И правильно отговорили: при почти полном господстве натурального хозяйства дороги как-то не очень-то и нужны были. Строго говоря, и в летний-то сезон прибыль от продажи алкоголя, пирогов, свечек и прочего исходила лишь от торговых караванов, ладей, идущих по пути «из варяг в греки» и обратно. Караваны, конечно, в сезон появлялись периодически, но не слишком-то и часто. Соседям же здесь, в Погорынье, ни пиво-бражка, ни пирожки были как-то не очень нужны – сами пекливарили. Правда, в голодное время меняли пирожки на свежую рыбу, кою ратнинцы нынче брали из милости: мол, рыбы-то мы можем и сами наловить, а вот вы где до конца лета-осени муку возьмете?
Прокатившийся по всем русской земле страшный голод последних трех лет ратницы пережили куда лучше соседей, всегда были с хлебом. Потому как применяли трехполье, сажали озимые… Все как советовал Михаил Лисовин. А ведь поначалу-то как артачились, особенно скот ради навоза разводить! Ничего, постепенно привыкали… Правда, далеко не все. Да и не все тут смердами-земледельцами были, большинство – воины, да не простые, а как бы сказали в Европе – риттеры, шевалье, дворяне! Ведь село Ратное носило такое название не зря.
Около ста лет назад, повелением князя Ярослава, прозванного за морем варягами Ярислейбом Скупым, а позднейшими историками – Мудрым, сюда, на границу бывших древлянских и дреговических земель, определили на жительство сотню княжеских воинов с семьями. С тех пор по первому призыву князя киевского, а позже туровского, все, способные носить оружие, жители Ратного нацепляли на себя кольчуги с шеломами и садились в седла. Село было богато и многолюдно, так как по жалованной княжеской грамоте не платило никаких податей, рассчитываясь с князем за землю и привилегии воинской службой. Да и землю эту никто не мерил, как, впрочем, лесные, рыбные, бортные и прочие угодья, которыми пользовались жители Ратного. Пользовались по праву сильного, поскольку отвоевали эти угодья с оружием в руках у местных, поощряемых на сопротивление языческими волхвами.

Эх, Златомир, Вячко… Проверив посты, Михаил все же не смог отвлечься от мрачных мыслей. Да и как отвлечешься-то? Коли самые верные да надежные люди вот так вот, глупо, погибли – не в сече, не от вражьей стрелы, не от лихоманки даже, а дома – от какого-то нелепого случая! Так бывает, да… Никто своей судьбы наверняка не знает, или, как говаривал варяг Рогволд Ладожанин, «никто не избегнет норн приговора». Норны у вярягов – слепые девы, плетущие нити человеческих судеб. Где-то сплетут, а где-то и оборвут ниточку… Вот и у Златомира оборвалась, у Вячко…
Уже подъезжая к Ратному, сотник вдруг увидел скопление народа у проруби, у «стиральных» мостков. Бабы обычно там полоскали белье, ну и чесали языками, чего уж – женсовет, по-другому не скажешь. Рядом была устроена наледь, горку для детишек залили еще на Рождество – кати себе на ледянке с кручи к реке, так, что дух захватывает! Не только детишки катались, а и кто постарше не брезговали, отнюдь! Обнимутся парень с девчонкой – и покатили.
Да что там такое-то? Зачем собрались, с чего гудят все, словно рассерженный улей?
Недоброе предчувствие кольнуло Мише в сердце острой холодной иглою! Слишком много нынче смертей… Неужто продолжилась эта черная полоса, череда мрака?
Продолжилась, да и не кончалась…
Михайла и до проруби-то доехать не успел… Рассказали! Наставница Матрена подхватила под уздцы коня…
– Беда, господине!
– Да что случилось-то?
Что – сотник уже представлял примерно…
– Дева младая… С корзиной, с бельем, шла… На ледянке поскользнулась – да прямо в прорубь! Там ведь стирали – лед… Видно, с ледянки-то поднялась, да и не удержалась.
– А что, золой-то не судьба посыпать? – отпустив поводья, раздраженно бросил сотник. – Самим-то не догадаться, нет? Все чужого приказа ждете – моего, Корней Агеича, Аристарха?
– Так посыпали, господине… Не так и давно. А полоскали-то сегодня с утра – многие. Вот и подмерзло.
– Подмерзло… – сотник недовольно поджал губы. – Так чья дева-то?
– Добромира, Гостяты Куровлева внучка… В крещении Ириной нарекли… Хорошая, добрая дева. Да ты ее знаешь, господин. Из тех, из «шустрых» твоих…
– Что?!
Сотник закусил губу.
«Шустрыми» он сам прозвал трех бойких, острых на язык девчонок, трех подружек-хохотушек – Ладиславу, Добромиру и Любаву, коих и выбрал в качестве «информационного оружия», а потом – и в «газету». Сделав ставку на юных девиц, Лисовин преследовал несколько целей. Во-первых, на них было легче влиять. Сотника они просто боготворили, всегда – ну, почти всегда – слушали с благоговением и все поручения исполняли в точности… или уж как могли, но со всем старанием. Во-вторых, они и сами имели куда большее влияние на молодежь, нежели, скажем, жена старосты и прочий пожилой «женсовет»! А молодежь – это будущее, кто же от будущего откажется?
Симпатичные подобрались девчонки: славные, энергичные, умные – не откажешь.
Добромира… Мира… Ирина… маленькая такая худышка, выглядевшая куда младше своих пятнадцати лет. У нее даже и грудь еще не выросла, не оформилась: волосы остричь – мальчик мальчиком.
Несли уже Добромиру. Достали. Вытащили… Жаль, поздно! Захлебнулась уже девушка, замерзла – белая вся лежала. Ледышка…
Люди кругом шептались, шушукались. Разъясняли, что тут случилось да как. В прорубь девицу затянуло – не выбралась. На голове, прямо на лбу – ссадина, видать, упала… Да, здесь можно упасть… Падают… чаще, правда, затылком… Кровь на руках – под ногтями – пыталась выбраться, да скользко, вот течением под лед и утянуло…
– Как достали-то?
– К вымолу прибило, вынесло… Там лед тонок – пробили…
– Отпевать в часовенке будут…
Отпевать… Юную веселую деву, которой жить бы да радоваться, деток рожать!
Господи-и-и! Ну зачем так все? Зачем?

К вечеру грянула оттепель. Задул, забуранил верховой ветер. Затянули все небо низкие серые тучи, исходившие мокрым снегом, а затем и дождем – настоящим ледяным ливнем!
Глядя в окно, Михайла поежился, поплотнее запахнул старый домашний плащ. В горнице-то и в мороз куда веселей было, нынче же ветер все тепло выдул, да еще и дождь, сырость. Промозгло все, мокро… бр-р!
Самолично подкинул в печку дров, пошевелил кочергой угли.
Хлестнул, ударил в слюдяное оконце мощный дождевой заряд, едва переплет свинцовый не вышиб! Что и говорить – буря! Редко зимой такое бывает, но вот – случилось же. В такую погоду часовых только пожалеть! Впрочем, те экипированы правильно.
Миша еще почитал на ночь, правда, недолго – свечи берег. Привык уже подчиняться местному распорядку, с рассветом вставать, с темнотою ложиться. Правда, так получалось не очень. Все время оставались какие-то неотложные дела.

Наутро, едва проснулся, в дверь кто-то застучал, забарабанил…
– Да пусти ты, говорю, ирод! Дело важное!
Судя по говору – Илья, секретарь и «главный редактор» газеты… Да-да, появилась уже в Ратном и газета, и типография – все с помощью Тимофея.
Энергию для пресса (как и для станков в мастерских) брали с помощью верхнебойного колеса, опережая течение местной истории лет на триста.
– Да пропусти, говорю!
– Не велено! – Часовой – первогодок из Младшей стражи – устав внутренней службы знал назубок.
– Пропусти, – быстро одевшись, Михайла вышел в горницу и распахнул дверь. – Илья? Только не говори, что опять что-то худое случилось!
– Случилось, господине… – сверкнув темными очами, секретарь перекрестился на икону святого Николая. – Крышу в библиофеке сорвало! Протекло!
– Ч-черт! – сотник выругался. – Что, всю крышу?
– Да, слава богу, часть… Немного там.
– Так по осени ж ремонтировали, не дранкою – тесом крыли!
– Видать, плохо крыли. Плашки-то и сорвало. Ветродуй-то – ого! Книжицы залило.
Виновато разведя руками, секретарь состроил такое лицо, будто это он и был единственным виновником произошедшего. Хотя, за библиотеку ведь он отвечал, так что…
– Что за книжицы?
– Колумелла, Тит Ливий… Арифметика – наша, две штуки… И Августин Блаженный еще.
– Августин… Вот же угораздило!
Подмочить Блаженного Августина – это было серьезно. Колумелла и Тит Ливий были собственностью всей общины Ратного, два экземпляра «Арифметики» ратнинцы вообще отпечатали сами, в своей же типографии, а вот сочинение Святого Августина «О граде земном и о граде Божием» Миша совсем недавно выпросил у боярина Аникея для переписки, точнее – перепечатывания. Стоила книжица очень и очень дорого, примерно как средней руки коровье стадо! Что ж, придется теперь платить…
Да что ж это такое творится-то? Все несчастья в одну куча собрались! Час от часу не легче. То одно, то другое, то третье. Да черт-то с ним, с Августином – людей вот жалко! Парней, Добромиру-Ирину…

Всех похоронили через три дня. Простились, отпели в церкви. Все как полагается, все как у людей… Только вот от этого ничуть не лучше! И ладно бы от вражьей стрелы, ножа, копья… да хоть от яда! Однако же все прозаичнее – несчастный случай. И от этого обидно вдвойне, втройне даже.
Несчастный случай… А случай ли? Может, все же враги? Может, все же подстроено? Тут поневоле подозрительным станешь, учитывая враждебное окружение. Хватало кругом врагом, а завистников – еще больше!
Сколько летом вредили? Сколько труда стоило вывести всех вражин на чистую воду? Ну, вывели, разоблачили… И что?
Ну, направил туровский князь Вячеслав Владимирович разыскную комиссию в Погорынье, во главе с боярином Аникеем и разыскником Ставрогиным. Хорошо хоть, Тороп – та еще гнида! – слетел с поста старосты «журавлей», а вот по поводу пинских и чарторыйских бояр сотнику было сказано – не лезть. Тем более – происки князя Юрия. Даже соглядатая его, Брячиславу-вдову, сказано было покуда не трогать. Что поделать – большая политика! Прикажет князь – полезешь, а нет… Всяк сверчок знай свой шесток.
В том, что со всех сторон еще «прилетит», Михаил Лисовин нисколько не сомневался… Так, может, вот оно – прилетело?
«Ох, сэр Майкл, сэр Майкл… Не слишком ли вы стали подозрительны? Видеть в несчастных случаях чью-то злую руку? Скорей, это уж просто лютое невезенье, судьба». 

* * *

На следующий день в Ратное заявились гости. Соседи из земель Журавля – младая вдова Костомара со свитой. В отличие от всех прочих женщин в то время (даже княгинь!), вдова – полноправный член общества. Никому не принадлежит – ни семье, ни мужу – сама по себе. Имеет право и сделки имущественные заключать, и землицей владеть, и людишками – холопами да челядью. После страшного мора и гибели старших в роду мужиков Костомара сама стала главою рода, причем не особо-то и захудалого. С десяток снаряженных ратников выставить могли на раз – и боярин Журавль, и бывший староста Тороп, и покойный дядько Медведь с Костомарой предпочитали по пустякам не ссориться.
Вдовица приехала не просто так, а за умными книжками да за советом – как обустроить трехполье да что где по весне лучше садить. Чтоб по агрокультуре все! По умным книгам…
Хотя книги книгами, а передовой опыт Ратного перенять надо непосредственно – умная вдовушка это очень хорошо понимала. Так и наглядно ж все видно – соседи. В землях Журавля – впрочем, и не только там – после трех неурожайных лет с голоду пухнут, а в Ратном… ну не то чтоб жируют, но все же, все же! Такой опыт и перенять не грех, и спросить, коли что непонятно.
Вообще-то, Костомара собиралась приехать на проводы зимы. На игрища, на тризны и поминания предков, с блинами, брагой и всем таким прочим. Этот праздник еще не называли Масленицей, но отмечали на широкую ногу, правда, пока что еще больше не по-христиански, а как язычники. Со всем культом плодородия, плясками, ритуальными совокуплениями и прочим! Провожали Морену, славили солнечного Ярилу и Велеса. Почему-то Велес тоже считался главным весенним божеством.
Влиятельную вдовицу встречали столь же влиятельные люди, без всякого преувеличения, определявшие всю жизнь и политику Ратного – воевода Корней Агеич, староста Аристарх Семеныч, боярыня Анна Павловна и, конечно, Миша. С ним давно уже все считались. По сути, вся охрана, вся воинская учеба – на нем. И много чего еще.
Кроме того, в жарко натопленные воеводские хоромы явились и еще некоторые непростые люди: наставники, зодчий и староста плотницкой артели Кондратий Епифаньевич по прозвищу Сучок, немой Андрей с супругой Ариной и юный Тимофей Кузнечик. Этот всегда интересовался новостями из земель Журавля, так сказать – не забывал старую свою «малую родину».
Много людей Костомара с собой не взяла, так, больше «для чести», с полдюжины воинов и двое мальчишек-слуг. Сама приехала верхом, не в санях, показывая всем свою гордость и стать. Так вот, со свитой, и завернула в гостеприимно распахнутые ворота, въехала на широкий двор…
Ах, хороша вдовушка. Красива, как весеннее солнце! Конь белый, в гриве красные атласные ленты, попона из ромейской узорчатой ткани с золотистыми шелковыми кисточками, наборная узда…
Зимние порты на вдовушке, длинная варяжская туника, расстегнутый соболий полушубок, шитый золотом плащ.
Красивое лицо нынче нарочито сурово, надменно, официально. Сурьмяные брови, тонкий породистый нос… А ресницы какие! Глазищи большие, серовато-зеленые с этакими золотистыми искорками… Даже чуть тонковатые губы ничуть не портили красотку… Не юница, лет тридцать уже, по здешним меркам – вполне зрелая женщина. Правда, выглядела как подросток – вся такая тоненькая, изящная…
После всех здравиц Михайла лично придержал стремя, помог… Да Костомара и без его помощи обошлась бы запросто, однако вежливость оценила. Одарила милостивой улыбкой.
Смотрите-ка, где-то на болотах, в дрягве, живет, а гонору – как у герцогини! Ну, так, верно, и надо. Здесь все больше казались, чем были.
– Я хотела было на праздник приехать, – по пути в горницу мило болтала гостья. – Но сами знаете, какой ливень на Сретенье Господне был! Оттепель такая на Сретенье – к ранней весне. Вот и думаю, по зимникам-то не проеду! А по реке… Бог его знает, может, и лед уже такой станет, что лучше и не ступать.
Угощали вдовицу на славу! Рыбники, красный да белый кисель, томленный с пряными травами рябчик, уха налимья, уха осетровая, из белорыбицы… Рыбки-то в проруби наловили – не жалко! Еще тушеный заяц, да медвяные коржи, да только что испеченный хлебушек! Кушай, милая, – ничего для тебя не жаль!
Хитрый воевода и староста гостье не только почет оказывали, но и прямо намекали – мол, смотри, еды-то у нас вдоволь… А у вас? Так же ли сытно?
Судя по невольному вздоху гостьи, в ее-то землях так уж сытно не было. Так ведь за тем и явилась! Не, не покушать – за наукою. Чтобы урожай был, чтобы жилось ее людям сытнее. Непростая та наука – агрикультура!
Едва за стол сев, вдовица уже справлялась насчет книжек.
– Дам, дам, – приложив руку к груди, заверил Михаил. Сам же рядом, по левую руку от Костомары сел. По правую – Корней Агеич, а староста Аристарх – напротив. Ну и дальше где кто.
– Только Колумелла промок малость. Крыша протекла на Сретенье…
– А, это в ливень-то?
– Ну да, так, к сожалению.
– Миш, ты б мне вот что… – Еще с лета Костомара с Михайлой были на «ты», встречались… – Сам бы толком обсказал. А то книги-то книгами, а у нас-то земля посуровей, чем у ромеев древних.
Сотник улыбнулся, кивнул:
– У нас-то еще ничего, а вот в той же Ладоге! Там уж вообще одна сныть и растет. Правда, зато рыбы много.
– Рыбы и у нас хватает, – вскользь заметила гостья. – Хлебушка бы еще…
– Я тебе все обскажу, как…
– Не дадут нам здесь… Вон, как поболтать-то хотят, аж глазами блещут! – Костомара понизила голос. – Ты б меня проводил ближе к вечеру. У меня недалече заимка… как раз недалеко от вашей стражи.
– А ты уж и знаешь, где стража наша?
– Тоже мне, тайна! – гостья рассмеялась, фыркнула. – Братовья-то у меня на что!
Братья у вдовушки были еще те – сущие разбойники. Приходилось – сталкивались… Да и сама-то вдовица повадками напоминала знаменитого французского средневекового барона, что выстроил невдалеке от королевского замка свой, не хуже ничем, и грабил, стервец, всех гостей своего сюзерена подряд безо всякого стеснения, еще и девиз над воротами начертал: «Я не король, я – барон де Куси». Как-то так. Вот так же и Костомара! Вообще, если честно, не двор у нее, а настоящая разбойничья шайка! Потому и уважали. Побаивались.
– Так выпьем же за прекрасную нашу гостью, длани коей… а ланиты… А очи как яхонты! – Кондратий Сучок уже изрядно хлебнул медовушки, витийствовал.
– Кондратий Епифаньевич! Яхонт-то ведь красный! – Гостье подобное внимание нравилось, вон, раскраснелась вся, смеялась. Аж ямочки на щечках… Ну до чего же краса!
– Он хотел сказать – смарагды, – хохотнул староста Аристарх, здоровенный, очень крепкий с виду дед с придавливающим взглядом. Нынче, правда, взгляд его никого не давил, наоборот даже!
– Ну да – смарагды, – воевода Корней Агевич одобрительно закивал и подозвал челядь. – А, налейте-ка… А то сидим, как дурни – трезвые.
Ну, трезвыми… это – как сказать. Хмельного на столе было в избытке. Брага, медовуха, вареный (еще иногда называли – твореный) квас, больше похожий на крепкое темное пиво, какое Михаил Андреевич Ратников как-то пивал в бытность свою в Риге, в одном из старинных тамошних кабачков.
Как было принято, за обедом решали дела, потому и не спешили. Правда, многие уже потихоньку ушли, и одним из первых – Кузнечик. Выспросил у вдовы про старых своих знакомцев, покивал, да тихонько – бочком, бочком – только его и видели. Ну и правильно – чего себя насиловать, коли по жизни непьющий?
С помощью Костомаровой «шайки», к слову сказать, можно было при большой нужде надавить на «журавлей», вне зависимости от того, кто там у них староста. Тем более что тамошние «лешаки», воины-невидимки, по-прежнему делились на группировки и друг с другом не ладили.
– Я там, во дворе, сани видела… – Между тем гостья все улыбалась Мише. – Красивые! Потом ты на них – обратно, а я бы к себе… У меня паренек младой на заимке оставлен, он все возы наши чинит, хомуты мастерит, полозья… Вот бы и посмотрел сани-то. Может, чего и перенял бы.
А губа у вдовицы не дура! Сани-то специально для боярыни Анны Павловны деланы, легкие, быстрые, словно птица, да и кузов удобный, с теплой накидкой и мягким сиденьем. Пару вороных запрячь, да… «Ламборджини»! «Феррари»!
– Ну, коли матушка разрешит… Я спрошу.
– Ты всегда у матушки отпрашиваешься?
– Сани-то ее…
– А… Тогда понятно. Книжицы не забудь прихватить, да.
«Ну так, уже прихватил. Ишь ты, сани ей приглянулись… Еще и проводить попросила. До заимки ее. На ночь-то глядя, да… Ну, на таких-то санях туда – с полчаса да столько же обратно. До темноты вполне можно успеть, если не задерживаться. Вообще же, с этой Костомарой следовало держать ухо востро! Ей бы не только хлеба, ей бы людишек побольше – запросто бы на реке караваны торговые грабила! Ну, ладно, не караваны – лодьи… Бодливой корове Бог рогов не дал!» 
Однако же в данный момент Костомара и Михаил Лисовин, скорей, союзники и уж точно – не враги. По-прежнему нет порядка у соседей, вот вдовица и осторожничает, покровителей ищет. С ратнинцами задружилась – милое дело. Интересно, знает ли о ее поездочке староста Глеб? Вообще-то, он там сейчас за главного, в земле Журавля! Костомара же как тот барон де Куси: вроде бы и мешает, и сильно, да вот жалко прибить – вдруг да с воинской силой еще пригодится?
Наконец, все обговорили, простились…
Сотник поднялся из-за стола, наклонился к деду, шепнул:
– Я провожу…
– Смотри-и-и, – хитровато щурясь, протянул Корней Агеич. – Вдовушка-то красна-а-а! Такую б я и сам… Эх, и где ж мои молодые годы?
Матушка, Анна Павловна, сани взять разрешила, даже самолично велела слугам запрягать лошадей. Запрягли двух каурых, быстрых, в гривах синие ленточки вплетены – красиво!
Гостья тоже оценила – усаживаясь в возок, одобрительно поцокала языком.
Бояриня Анна Павловна вышла на крыльцо, улыбнулась:
– Возницу дать?
– Да я уж сам за возницу…
Взяв вожжи, сотник лихо подогнал лошадей:
– Н-но, каурые! Н-но!
Лошадушки взялись знатно – как форсированный движок – сразу рысью, едва челядь в воротах не сшибли!
Там же, в воротах, дожидались верные гриди – Ермил с Велимудром. Этим двоим Михайла безоговорочно доверял – ну хоть кому-то верить надо было!
Увидев отроков, сотник придержал коней:
– Тпру-у-у! Я к седьмому посту, на заимку…
– Ясно, господин сотник!
Седьмой пост у Младшей стражи – самый дальний и… скучный. Со всех сторон болотина да чахлый лесок, да и вышка не от врагов больше – от пожаров! Тоже опасность еще та, не хуже врагов будет. Никаких особо важных путей-зимников в той стороне нет, разве что вот, в болотную сторону – к вдовушке.
– Не засыпало дорожку-то?
– Не-ет! – вдовица рассмеялась, раскраснелась уже – сани-то несли влет, да и выпила изрядно. Ах, какая она все же красавица! И личико, и фигурка – все при всем… Опять же, красавица – это смотря на чей счет. Князь, бояре, богатые заморские гости-купцы – да, оценили бы! А вот смерды-крестьяне – нет. Худа больно! И что тут красивого-то? Злая тощая кошка. Ножки-ручки тоненькие, вот-вот переломятся, и грудь едва видна. Фитюлька какая-то, да…
Искоса поглядывая на свою спутницу, Михайла неизвестно к чему вдруг припомнил, что поговаривали, будто княжий дознаватель Артемий Ставрогин, посланный вести дознание по прошлогодним кровавым делам, посещал вдовицу почти каждый день… Ну, посещал – и что? Ставрогин – рядович, а Костомара – вполне себе свободная женщина, хозяйка. Почти что боярыня.
Весело мчались, так, что захватывало дух! Скрипели по санному тракту полозья, и свежий ветер бросал в лицо искрящуюся снежную пыль.
И все же полной радости не было. Да какая тут, к чертям собачьим, радость, когда столько нелепых смертей! И все погибшие – самые верные и преданные люди. Что ж так не повезло-то? Или все же невезение тут ни при чем и смерти эти – вовсе не нелепые, а тщательно кем-то подстроенные?
«Ах, Миша, Миша, мнительный ты в последнее время стал – вот что! Этак можно всех кругом подозревать. И ту же Костомару, и слуг ее, и… и вот тех купцов или приказчиков, что ехали сзади на санях, запряженных парой каурых лошадок. Почему не обгоняли… и не отставали – почему? Да и лошади – почему одинаковы? Да и сани чем-то похожи… 
Эй, эй, сэр Майкл! А ну, уймись-ка! С такой подозрительностью и до паранойи недалеко. Ну, едут себе люди по каким-то своим делам. Не обгоняют – потому что не торопятся, а не отстают – потому что страшно одним. С этакой-то кавалькадой-то – куда спокойнее». 
– Эх, Миша, как славно-то, а? – Глянув на сотника, Костомара вытащила из-за пазухи серебряную фляжку… Сделав глоток, протянула парню. Ожгла изумрудно-зеленым взглядом:
– Пей!
– Твое здоровье!
Медовушечка – хмельной мед. Но выдержанный, стоялый, не какой-нибудь там перевар. Хороший напиток, качественный… От такого и захмелеть…
Вдовушка и захмелела, усмехнулась, взглянула глазами шалыми, притянула к себе… и с жаром поцеловала в губы!

Глава 2

Ратное и окрестности. Февраль 1129 года 

Свернув на повертку, взнеслись сани на кручу, взметнулась снежная серебристая пыль. Щурясь, Костомара взглянула на реку, на санный тракт – на излучине показался обоз из десятка саней, наверное – торговый, на Туров. Навстречу обозу неслись чьи-то быстрые сани, запряженные парой лошадей. Лошадиной масти было не разобрать из-за дальности расстояния и бьющего в глаза солнца, тысячами искр отражавшегося от снега.
– Ой… зайчик поймала! – фыркнув, совершенно по-детски рассмеялась красотка. Каштаново-золотистые локоны ее выбились из-под шапки, щечки раскраснелись, изумрудно-зеленые глаза сияли, словно драгоценные камни. – Теперь не вижу ничего…
– Так глаза закрой… ненадолго, – сотник покачал головой и задумался. Он примерно представлял себе, что будет там, на заимке. Недаром же вдовушка отпустила свиту, точнее, приказала своим воинам ехать вперед и дожидаться уже в землях Журавля, в первой же на пути деревне. Так себе деревенька на пограничье, в три избы, но все же – владение, и принадлежало оно – Костомаре.
Юлька… Вспомнив возлюбленную, Миша все же ощутил нечто вроде укола совести, вернее – ощутил это Михаил Андреевич Ратников, а вовсе не молодой сотник Михайла Фролыч Лисовин! Это в двадцатом веке как-то неловко, когда с одной гуляешь, а с другой – даже невзначай – переспишь. Здесь же такими условностями не заморачивались. Есть возможность – люби, только головы не теряй. Тем более что молодой парень был еще не женат, да и красотка-вдовица тоже замуж не собиралась, меняя любовников как перчатки без всяких угрызений совести. Конечно, христианская традиция такое поведение осуждала, но… не в такую еще силу вошла Христова вера на Руси, чтоб всерьез из-за подобных пустяков беспокоиться. Да и так-то – можно было замолить грехи, или – лучше! – завезти в ближайшую обитель пару бочонков меда. Вера – она в больших городах, при князе, здесь же, в лесах да болотах, еще обитали старые могущественные боги, вполне себе уживающиеся с Иисусом Христом и ничего против плотской любви не имеющие. Наоборот даже – плотская любовь есть культ плодородия. Наше все! До сих пор еще по урочищам приносили дары старым богам: Велесу, Макоши, Перуну, Яриле… Еще не перевелись кудесники-волхвы да лекарки-ведьмы-ведуньи…
Такой вот лекаркой и была Юлька, стройненькая и очень красивая, на взгляд Миши, девушка лет, наверное, так… Да кто там девичьи года считает? Уронила первую кровь – пусть сватов засылают… И все же Юлька чуть помладше Миши, значит, ей где-то шестнадцать или чуть больше – давно бы уж замуж пора! Да коль была б Иулия обычной простой девчонкой, пусть даже боярышней – так и выдали бы. Однако не простая дева Юлия – лекарка, ведунья, как и матушка ее, Настена. Умения лекарские, тайны, заговоры-наговоры и все такое прочее передавались от матери к дочери, и от кого родить – лекарки выбирали тщательно, обычный человек для такого сакрального дела не подходил. Если б Юлька вышла за Михайлу, то дети их – ообязательно дочери – лекарками уже бы и не были. Такая вот дилемма – либо замуж по любви, либо продолжить древнее ведовство да целительство… Не так-то и много лекарок-ведуний осталось.
К слову сказать, Миша с Юлькой еще до плотской любви не дошли, так, обжимались по малолетству на сене да целовались взасос… Иногда казалось, что Юлька все еще та же юная девочка, какой была лет пять назад. Сам же Михайла давно уже вошел в полную мужскую силу. Вступать в связи с женщинами сотнику было не зазорно, тем более – не женат, да и полюбовница – вдовица.

– Стой, кто идет? Ой… едет!
На седьмой пост полусотники Младшей стражи всегда посылали «залетчиков», провинившихся по уставу отроков-первогодков. Как говорится – чтоб служба медом не казалась! Стояли по два часа (летом – по четыре), как и положено по принятому в советской армии уставу гарнизонной и караульной службы, потом сменялись. То еще было местечко – укрытия никакого нет, одни ольховые заросли да орешник. Еще и – по склону холма – болотина рядом, трясина, дрягва, что тянулась далеко в Погорынье. Плохое место, скучное, путников мало – Костомара частыми посещениями ратнинцев не баловала, а в другие «журавлиные» земли и более удобные пути-дорожки имелись. Вот и скучно… Зимой – сопли морозишь, летом – комары. Еще имелась вышка, постовым полагалось туда периодически залезать и внимательно осматривать окрестности на предмет пожара. Лесной пожар – он куда больше врагов страшен.
На этот раз вышка была пуста… Часовой выскочил на дорогу прямо из зарослей, выставив вперед рогатину, преградил путь. Юный совсем паренек, лет, наверное, двенадцати – тощий, безусый, голенастый. Но все при всем – поверх двух теплых рубах кольчужка натянута, а на нее – полушубок. На голове шапка меховая – не шлем, чтоб зря не мерзнуть, зато на поясе – короткий меч в ножнах, арбалет за плечами.
– Тпру-у-у! – Миша придержал сани.
– Ого! – узнав, парнишка округлил глаза и поспешно сошел в сторону. – Проезжайте, господин сотник!
– Как служба, унот? – поблагодарив коротким кивком, улыбнулся сотник.
– Славно, господин сотник! – выпятив грудь, часовой вытянулся по стойке смирно. Разговаривая, отрок нарушал Устав… но, это в Младшей страже разрешалось, чай, все ж не советская армия, не караульная рота.
Краем глаза Михаил углядел, как слева шевельнулись кусты… Там скрывался второй часовой – с настороженным арбалетом. Один спрашивал, другой – страховал, таился. Если что-то пойдет не так, меткая стрела тотчас же найдет свою цель! Сам же сотник это и придумал… Но вот сейчас все равно было как-то неуютно. Даже мурашки пробежали по спине. Костомара же… О, та просто щурилась да загадочно улыбалась.
– До нас кто проезжал? – все же уточнил Михайла. Караульный доложил обстоятельно: кто проехал, сколько человек, когда да куда…
Вдовушка хмыкнула:
– Ну, Михаил…Сам же знаешь – мои это.
– Знаю, – тронув вожжи, покивал сотник. – Но порядок в танковых войсках должен быть!
– Где порядок? В чем?
– Это просто присказка такая. Не бери в голову… Н-но!
Михайла подогнал лошадей, и легкий возок ходко понесся по узкой лесной дорожке, скорей угадывающейся, чем наезженной. Да кому тут было и ездить? Разве что вон – всадникам… Взъерошили снег.
– Вы как добрались-то? – скосил глаза сотник.
Костомара зевнула, галантно прикрыв рот рукой:
– Сперва хотели по реке, а потом я решила – по старому зимнику. Ну, хоть посмотреть, проверить…
– Посмотрела? Проверила?
– Ехать можно. В чаще трудновато, правда, но там дальше редколесье, болото пойдет. Ветер гуляет, снег сносит… Хороший у тебя возок!
– Это не мой – матушкин.
– Надо будет себе такой заказать… Если в ваших мастерских… Сладят?
– Сладят, еще и со скидкою… Только вот – время.
– Ну, это я – к следующей зиме. А про скидку запомнила!

Лес кончился, впереди показалась пустошь – болото, за ней – густые заросли ольхи, краснотала и вербы, и уже дальше синяя полоса ельника. Раскидистые ветви корявой сосны, росшей перед самой пустошью, были украшены разноцветными лентами.
– Граница! – Костомара повела плечом. – А вон и заимка моя. Дымок над деревьями видишь?
И впрямь, над деревьями поднимался едва заметный сизовато-синий дым.
– Очаг затопили, – пояснила вдовица. – Сюда вон, правее давай…
– Ага… – Миша переложил вожжи и хмыкнул. – А не далековата ли заимка от твоего двора?
– Далеко, – покусала губу красотка. – Вот и боюсь – как бы не отобрали. Не вы, так из «журавлей» кто-нибудь…
– Ты ж сама под «журавлями»!
– Вот и я о том.
Дальше ехали молча, впрочем – недолго, от силы минут пять.
– Стой, стой! Вон заимка-то.
– Где? Тпру-у-у-у…
Да уж, сразу не углядишь. Не показала бы Костомара заимку – Мишаня б и не разглядел, проехал бы мимо. Изгороди никакой нет, сразу в ольховнике – полуземлянка, какие еще оставались и в Ратном, и во многих других деревнях. Покрытая снегом крыша – просто большой сугроб, лишь дверь тщательно расчищена от снега да через волоковые оконца тянуло терпким дымком.
– Ну, приехали… Лошадей, вон, к осине привяжи… Волков тут нет – охотнички мои перебили всех. Разве что из ваших земель забредут…
– У нас их тоже немного…
Толкнув дверь, молодые люди спустились в горницу, если так можно назвать полное дыма помещение с открытым очагом и глинобитным полом. Стол, вдоль стен – широкие, грубо скроенные лавки, накрытые волчьими шкурами… На столе – корзинка с провизией и большая плетеная баклага.
– Любят тебя твои люди, – сняв плащ, сотник уселся на лавку.
Вдовушка улыбнулась:
– А то ж! Я ж зла-то никому не делаю. Правда, провинятся ежели… Но тут уж сами виноваты…
Теплело быстро, прямо на глазах – вот что значит полуземлянка и открытый огонь! Едкий дым собирался под крышей, обвивал черные от копоти балки сизой полупрозрачной змеею, уползал, улетал в узкие волоковые оконца… Внизу, на скамьях, дым почти что не чувствовался… Но вот если встать, вытянуться – сразу же начинали слезиться глаза.
– Выпьем…
Сняв сапожки, Костомара поднялась на ноги, сбросила плащ и полушубок, разложила вытащенные из корзины яства – хлеб, куски жареной рыбы…
– Вон там, на полке, кружки…
– Нашел…
Выпили. Растеклась по жилам пьяная медовица… и тут же ожег поцелуй – длинный, терпкий, манящий…
– Есть потом будем…
Отпрянув, вдовушка сняла пояс и стащила с себя верхнюю шерстяную тунику с узорами, а следом за нею и нижнюю, оставшись в одних узких штанах – специально для верховой езды так оделась.
В этой юной женщине чувствовалась порода! Стройные бедра, тонкий стан, шелковистая золотистая кожа, небольшая упругая грудь с твердеющими сосками… Быстро сняв одежду, Миша накрыл их ртом… Откуда в этой лесной глуши столь утонченная красота? Аристократка… В роду были ромеи? Или просто шальной заморский гость?
Поцеловав грудь, юноша опустился на колени, стянул с красотки штаны… Женщина застонала… Какое юное упругое тело… Темная ямочка пупка… Поцеловать! Спуститься ниже, к лону… Золотистый лобок… аккуратно выщипанный… По ромейской моде…
Женщина застонала, выгнулась, прикрыв глаза… Невероятно красивая хрупкая игрушка!
Миша подхватил ее на руки и осторожно – словно опасался сломать – уложил на скамью, прямо на волчью шкуру…
Они совсем не стеснялись друг друга – зачем? – обошлись без долгих прелюдий…

– Ты славный! – красавица улыбнулась, отдышалась…
– Я – разный, – совершенно по-довлатовски отозвался молодой человек.
Зеленые глаза обворожительной вдовушки пылали нешуточным томлением и жаром:
– Я тоже разная. С кем-то – опасная, с кем-то – нет.
– Не холодно?
– Нет…
Очаг догорал. Закрыв волоковые оконца, сотник зажег восковую свечку… Светло-голубую, фигурную, явно купленную в Ратном. С Мишиной подачи такие делали уже лет пять. Пять лет… Целых пять лет, как он…
– О чем думаешь? – легкие женские пальчики пробежались по спине.
– О разном…
– И я – о разном… – Костомара потрогала серебряный Мишин крестик, улыбнулась. – А у меня – ромейский, златой!
– Ты женщина. Тебе нужно.
– Ну да…
Чуть помолчав, красавица зябко поежилась, и Михайла обнял ее за плечи, прижал к себе, погладил…
– Пусти… Я еще налью, да…
Вдовушка поднялся, склоняясь над столом… Миша подошел сзади, обнял за талию, погладил, поцеловал спинку, чувствуя, как снова нарастает томление и возникший внизу живота жар охватывает каждую клеточку тела…
Костомаре не нужно было указывать, что делать – эта обворожительная юная женщина знала и умела многое, куда больше, чем сотник Михаил Лисовин… и, может, больше, чем Михаил Ратников…
– Ах, милая… Как же ты… как…
– Еще! Еще! – Томно прикрыв глаза, красавица извивалась как кошка, как гремучая злая змея! Стонала, закатывала очи, смеялась, крича… И это вовсе не выглядело пошло, ничуть! Эта уверенная в себе женщина получала сейчас то, что хотела – и наслаждалась от всей души.
Не отставал от нее и Миша…

– Я просто хочу, чтобы мы были друзьями, – лежа на скамье почти без сил, Костомара прижалась к Мишиной груди, заглянула в глаза… – Да, да – друзьями. И не обязательно – любовниками, вовсе нет… Хотя это так славно! У тебя, верно, есть невеста?
– Есть.
– Ты – мужчина, тебе надо. А я вот не ищу себе жениха…
– Потому что ты больше ценишь свободу, – сотник нежно погладил полюбовницу по плечам. – И это – правильно! Чтоб женщина стала старшей в роду, добилась всего, подчинила себе братьев… Это многого стоит! И много о тебе говорит. Ты – сильная. Иначе нельзя.
– Сильная, да… – красавица вздохнула. – Но я боюсь! Я постоянно боюсь, Миша!
Последнюю фразу вдова произнесла с надрывом, выкрикнула…
– Да, боюсь! И мне не стыдно признаться. Вот я собрала немножко земель… я там хозяйка, и смею думать, не самая плохая. Но! Ведь каждый может эти мои земли забрать! А меня – убить, сделать наложницей, продать в рабство. Каждый, кто сильней. Кто нахрапистей. У кого власти больше…
Усевшись, Костомара прикрыло лоно краем волчины, задумалась, уставилась куда-то невидящим взором.
Мише вдруг подумалось, что ей сейчас очень пошла бы сигарета… Томно бы закурила, выпустила дым… как в старом французском кино… И еще… Пожалуй, никого больше, а вот эту утонченную женщину Михаил легко мог представить себе и в джинсах, и в вечернем платье, и за рулем авто… Славная, славная!
Настолько с ней было просто и… как-то не по-старинному, что ли… Словно она сама была такой же, как Миша или Тимка – из будущего. Однако нет… Просто сама себя такой сделала… и еще – обстоятельства. Какие – сотник пока что не спрашивал.
– Мне страшно, – между тем продолжала вдовица. – Страшно даже не то, что вот ворвутся, нападут… Нет! Куда страшнее, что верить никому нельзя! Да и все меньше порядка. Знаешь, словно тучи какие-то сгущаются над всем Погорыньем! И чем дальше – тем их все больше. Все мрачно как-то… Как-то все давит. Не знаю, как объяснить… Вот при боярине Журавле… Нет, я с ним не… хотя, наверное, и могла бы. Так вот, Журавль наводил порядок и этот порядок держал, а те, кто после него – нет. Жаль, конечно, Юрия, но и тот…
Феодальная раздробленность, – усмехнулся про себя Михайла. Каждый сам за себя! Слабые же ищут союзников и покровителей. Вот как сейчас… Ох, не только ради секса притащила его сюда эта себе на уме вдовушка!
– Тороп был… Правду говорили – гнида. Помню, как три лета назад – неурожай. Как траву ели, кору с деревьев, дичь перебили всю… В церквах молебны творили – не помогло. Тогда решили пойти к старым богам. К Велесу, Перуну, Мокоши… Просили урожая. Плодородия. Знаешь ведь, как просят…
Миша знал, как просят: молодые парни с девками совокупляются на меже, и чем чаще – тем лучше. Тем больше урожай!
– Вот и я… – Костомара протянула руку к столу, с жадностью отпила из кружки. – Я же в своей земле – главная. Должна сделать все. И сделала… на меже со всеми, кто хотел… Тороп примчался! Ему тоже не отказала… А он потом меня… Ладно, то дело прошлое. Был когда-то Тороп – нынче Глеб-кикиморник. Он сильно изменился, почувствовал власть. Подати в два раз поднял! Не сам – есть у него советники из иных земель… появились. А мне что делать? Тоже под них лечь? Но был бы толк… Миша, пойми – словно черные тучи над Погорыньем встали! Грозою пахнет, бедой… Так будем дружить? Не против кого-то… а так – друг друга поддерживать. Если что-то «журавли» супротив тебя удумают – можешь рассчитывать на меня! Клянусь Иисусом Христом и посохом Тора!
– Варяжским богом клянешься? – впрочем, сотник особо-то не удивился.
– В роду были варяги… Так что? Дружим?
Собеседница выглядела сейчас чрезвычайно серьезно, несмотря на то что была нагой. Да какая разница, эта женщина могла быть любой – в джинсах, в платье, за рулем… Главное, как себя держишь. А держала она себя отлично! И все до мелочей продумала – молодец.
Вот только стоит ли ей верить? Ну, немножко можно… с оглядкой. Доверять полностью здесь нельзя никому! Эта горькая правда на Мишу очень сильно давила… Как в философии, относительная истина и истина абсолютная, которая все время меняется и непостижима ни для кого.
Вот и пусть будет относительная дружба! Уж совсем-то без дружбы никак нельзя.
– Дружим! – взяв красотку за плечи, твердо ответил сотник. – Если что – помогу. Но вначале разберусь.
Костомара покусала губу:
– Я знаю – ты осторожный. Но и я тебе не лгу. Знаешь, почему – ты? Не только потому, что ближний сосед. У вас, в Ратном, не как у других. У вас много чего делается такого, чего и не было ни у кого… разве что у Журавлей маленько. Школы, мастерские… библиофека! Трехполье, га-зе-та… я правильно сказала?
– Да…
– И ти-по-графия… Это все для людей, для лучшей жизни. И оно – действует! Я тоже хочу так!
– Ты приметливая, – сотник обхватил красотку за талию, улыбнулся.
– Увы, не только я! – дернула шеей вдовица. – Многие знают. Завидуют. Мало того – вредят. А в последнее время так все больше. Вот. Вспомни – у тебя за эту зиму ничего плохого не произошло?
– Произошло… – поглаживая любовницу по спине, согласно кивнул Михаил. – Несчастные случаи…
– Случаи ли? Тщательно все проверь!
– Проверяем…
Правая рука сотника переместилась со спины красотки на грудь, чуть пощипывая коричневатый упругий сосочек, левая же, скользнув по бедру, принялась ласкать лоно…

Михайла выехал утром, как только рассвело. Простился с Костомарой – поцеловались, обнялись…
Кто она ему теперь, эта красивая и очень умная вдовушка? Подружка, полюбовница… друг? Как бы то ни было, а оба расстались вполне довольные друг другом. Договорились дружить и друг друга всячески поддерживать… Что же касаемо любви – тут здесь она и не ночевала. Понравились друг другу – переспали, и что с того? Обычное дело. Судя по слухам, для вдовушки – тем паче… Да и ладно!
Далеко позади, за лесом, вставало желтое солнце. Вытянулись, легли в снег синие холодные тени. Морозило, и сотник подогнал коней, хотелось уже быстрей в родной Михайлов городок, в канцелярию, сесть за дела и, наконец, хорошенько подумать над словами подружки: а вдруг все эти мерзкие случаи вовсе не случайны? Неужто за ними кто-то стоит? Целое сонмище – организаторы, исполнители, пособники.
Если так – мрачно все, беспросветно… Тьфу! Паранойя какая-то! Нет, точно – паранойя.
Что-то ударило вдруг, впилось в сиденье, совсем рядом с Мишей! Этак чпокнуло, разорвало обшивку…
Сотник протянул руку…
Стрела!
Короткий арбалетный болт.
Не думая, Миша на ходу выскочил из саней, откатился, спрятался за деревьями, в синем сугробе. И оружия при нем были лишь нож да меч в красных сафьяновых ножнах – добрый закаленный клинок.
Однако что толку – били-то с расстояния! Из арбалета…
Лошади, хрипя, унеслись по зимнику дальше и встали на повороте. Никто по ним не стрелял, никто не выбежал, не схватил вожжи…
А может, это просто сработал охотничий самострел? Настороженный на крупного зверя. Очень может быть – по этой дорожке давненько никто не ездил. Впрочем, посмотрим…
Вытащив меч, сотник снял шапку, повесил на кончик клинка, высунул промеж сучьев…
И снова просвистела стрела! Шапку, правда, не поразила – исчезла сзади, в сугробе. Мазилы чертовы! Да кто ж такие-то? И где, интересно, караульщики с седьмого поста? Ведь где-то здесь должны быть, вон, метрах в двухстах и пожарная вышка.
Однако кто же эти загадочные стрелки? Лешаки? Скорее всего, наверняка… Эх, жаль, не прихватил с собой арбалет! Да кто ж думал, чем обернется эта легкая прогулка. От меча пока толку мало, да и вообще, Михаил где-то читал, что меч для воина, рыцаря – все равно как пистолет для офицера, больше для чести. Да и дорогущий – его беречь надо! Кроме меча, обычно у воина еще что-то было, более, так сказать, грубое, для обычной боевой работы. Чаще рогатина или секира, но случались и палицы, шестоперы, кистень…
Эх, хотя бы лук был… Сколь ж их? Где прячутся? Похоже, во-он в тех кусточках. Что это – краснотал, верба? Нет, орешник… ольха еще, а чуть дальше – высокие грабы и липы. Вершины их уже золотились солнцем, а здесь, внизу, было как-то темновато даже, словно бы еще с ночи задержались, повисли на ветках синие сумерки. Так и хорошо! Попробуй, прицелься. А орешник можно и обойти, подобраться сзади.
Сотник так и сделал, откатился назад, бесшумно поднялся на ноги. Меч убрал обратно в ножны, вытащил нож – в случае чего метнуть можно, а потом уж и для меча настанет работа, и тут уж не ждите пощады, разбойнички-лешаки! Ишь, явились… Неужели караульных сняли? Эти могли… Тем более здесь, на седьмом посту, одни залетчики да зеленая молодежь. Тут ведь никогда ничего не случалось.
Не случалось… Однако и на старуху бывает проруха, и сухая палка раз в год стреляет.
Чу! Вот снова просвистела стрела, ударилась в ствол толстой березы. Так просто били, на авось, примерно… Стращали! Хотели, чтоб шевельнулся, чтобы себя показал да выдал… Однако ж фиг вам!
Ага, здесь вот, через овражек… вот и орешник, невдалеке… Теперь, главное, не спешить и не шуметь. И высмотреть – сколько их? С ножом Миша с детских лет обращался как жонглер в цирке, лучше него в Ратном никто клинки не метал, даже на спор перестали. Так что первый же враг – труп однозначный. Дальше же… Дальше – поглядим.
Однако что-то затихарились вражины… Верно, думают, как выманить жертву… Или – обходят… Ну, точно!
Впереди шевельнулись кусты, показалась невысокая фигура в полушубке и плащике, блеснула синим кольчуга…
Михайла поспешно убрал нож. Черт побери! Так это ж… Свои это, чего уж! Часовые из Младшей стражи. Не вчерашние – те сменились уже. Но о сотнике доложили, должны были доложить, обязаны просто! Если же не доложили… Тогда плохо, пароли-то каждый день менялись…
– Стоять! – заметив Мишу, стражник вскинул арбалет.
– Тайное слово не помню, – беспечно насвистывая, вышел из-за деревьев сотник. – А за службу – хвалю. Чей взвод? Кто десятник?
– Старший урядник Лепята! – обескураженно выпалил отрок.
Ну да, отрок – юный, круглолицый, курносый… Совсем еще дите!
– Кто стрелять учил?
– На… Наставник Микола.
– Наставнику Миколу после смены доложите. Пусть контрольные стрельбы проведет! А то лупите в белый свет, как в копеечку.
– Как… куда? Ой! Слушаюсь, господин сотник. Есть – доложить.
– Господин сотник! – откуда-то слева показался и второй, чуть постарше, с вытянутым смуглым лицом. Возник из кустов, стряхнул снег с шапки. – Осмелюсь доложить, господин сотник! Вчера была обстреляны из луков, с таких же саней!
– Та-ак… – поглядывая на парней, задумчиво протянул Михайла. – Лично вас обстреляли или другую смену?
– Нас, господин сотник, – опустив арбалет, младший подошел ближе.
Сотник нахмурился:
– Ногу себе не прострели! А то бывали тут… деятели. Арбалет разряди, живо!
– Есть, господин сотник!
– Ну? – глянув на второго стража, прищурился Миша. – Как все случилось-то?
– Одрята… Унот Одрята, не он, – парень кивнул на своего курносого напарника. – Этот – Дрязг, а тогда Одрята со мною был. Так он на вышку-то и полез, как в начале стражи положено. Я внизу стоял – прикрывал. Тут они и вынеслись. Сани, точно такие же, как у вас. Лошади каурые, в гривах – красные ленты. В санях – двое. Мужики как мужики. Бороды, полушубки, шапки. Подъехали – и ну стрелами с разворота! Одряту и ранили… Хорошо – кольчуга спасла, влет били. Выстрелили – и сразу уехали, скрылись.
– Та-ак… – снова протянул сотник. – Понятненко. Значит, вы меня за тех разбойников приняли.
– Точно так, господин сотник.
– Ну, лицо не разглядели, ладно… И сани пускай похожи, и кони… – Миша покачал головой. – Только у меня ленты-то в гривах коней – синие!
Парни недоуменно переглянулись.
– Никак нет, господин сотник – красные! – старшенький – унот Егор – говорил со всей убежденностью, так что Михайла засомневался. Вроде синие ленты были… Вчера – точно, синие вроде… А сегодня какие? Да какими им и быть-то? Синие же… Однако не точно – на подобные бабьи пустяки кто ж внимание-то обратит?
– А ну-ка, пошли, глянем…
– Унот Дрязг! Продолжать нести службу! – уходя вслед за сотником, важно распорядился Егор.
– Есть!
Едва слышно заскрипел под ногами снег.
Красные! Вплетенные в гривы лошадей ленты оказались красными! Широкие, атласные, видные издалека. И как же Миша не заметил? Да заметил. Просто внимания не обратил, как и любой мужик не обратил бы. Ну, подумаешь, какие-то ленты?
И словно обухом по голове ударило! А ведь права Костомара – не случайно все. И его, Мишу, сегодня подставили! Спасибо наставнику Миколе – метко стрелять ученичков своих пока не научил. А то бы… Повезло! А вот в следующий раз может и не быть такого везения. Кто мог перевязать ленты? Да лешаки – запросто. Из тех, кто славно жил при прежнем старосте, Торопе, кто с новой властью не смирился, вредил… Вот вредили и Ратному! Из зависти, да… или по указке – врагов-то хватало. Ищи теперь тех мужиков – с бородами и в шапках. А сани… саней похожих много, да. Сами по себе – не примета.

С тяжелым сердцем возвратился сотник в родные пенаты. Все кругом не радовало глаз, казалось каким-то чужим, мрачным: и серые плащи ратников, и скрывшееся за сизыми тучами солнце, и зарядивший с обеда хлопьями снег.
До обеда Михайла еще съездил на похороны, что тоже радости не прибавило. Простился, помянул своих… Урядники Златомир, Вячко, «шустрая» девчонка Добромира-Ирина… Всех погребли рядом, на погосте, за церковью. Священник прочел поминальную молитву… Пошел снег.
На обратном пути сотник заехал к Юльке. Юная лекарка с матушкой своею Настеной по-прежнему проживала на отшибе, в стоявшей за пределами тына избе, огороженной невысоким плетнем. Рядом, за деревьями, виднелась река – санный путь, зимник…
Вот здесь когда-то… первый поцелуй, да…
У Миши вдруг защемило сердце. Эх, Юлька, Юлька! Вот ведь прикипел-то, да…
Спешившись, молодой человек взял коня под уздцы и подошел к калитке… В избе распахнулась дверь, и на пороге появилась Юлия. Стройненькая, ясноглазая, в длинной синей тунике, подпоясанной узеньким кожаным пояском, с накинутым на плечи полушубком.
– Миша, не входи… – подбежав в калитке, предупредила девушка. – У меня больная там. Дева-юница, горит вся, прямо жаром пылает. Я отвару дала… Боюсь, как бы не мор!
– Ты сама-то не заразись! – отпустив узду, сотник приобнял девшку за талию, поцеловал…
– Я-то – лекарка, я-то – знаю…
Покачав головой, девчонка пристально посмотрела на Мишу. Заглянула прямо в глаза…
– В гостях у кого-то был?
– Да. О дружбе с соседушками сговаривались.
– Опять с «журавлями»?
– Почти…
Михайла не врал, но и не говорил всей правды – к чему? С годами мудр стал господин сотник.
Юлька все же что-то такое почуяла – помрачнела, опустила уголки рта…
– На похоронах тебя видела… Как же всех жаль! Очень. На селе говорят – нелепо все…
– Может, и нелепо, – сухо кивнул Михаил. – А может, и что другое – мало ли у нас врагов?
Лекарка вскинула очи:
– Так ты думаешь…
– Я еще ничего не думаю. Я не знаю, – повел плечом сотник. – Обязательно будем дознание вести!
– Коль помощь моя нужна…
– Обращусь. Ты поможешь – я знаю… – Миша вдруг улыбнулся и взял девушку за руки. – А ты приходи ко мне, Юль! Вот просто так, запросто, приходи. Когда захочешь. Квасу попьем, посидим, поболтаем… Ну, а правда? Чего ж не придешь?
– Так ведь болтать всякое будут… – несмело возразила девушка.
Сотник дернул шеей:
– Пусть! И что тебе до чужих слов?
– Мне-то – ничего. Однако матушка… За нее боюсь. И так многие на нас косо смотрят. Хорошо, не в городе живем… Говорят, в Пинске таких, как мы, недавно сожгли… На площади, принародно. За ведовство.
– Ну, Юль… – юноша с нежностью погладил девушку по щеке. – Я ж вас в обиду не дам, ты знаешь.
Лекарка ничего не ответила, лишь благодарно улыбнулась, кивнула:
– Ну, мне пора… А зайти – зайду, коль зовешь. Когда вот – точно не обещаю. Зима – болезных много.
Вот только мора еще не хватало при всех прочих мрачностях! Лучше уж лихоманка – простуда, воспаление легких, бронхит, а мора – гриппа – уж никак не надобно, от прежней эпидемии толком еще не оправились, сколько людей померло, а Нинеина весь так и вообще почти совсем вымерла.
Болезни, дело мрачное, страшное – до появления антибиотиков (в середине двадцатого века) любой грипп с осложнениями, бронхит или воспаление легких смертельны, кого угодно в могилу сведут. Малиновым вареньем да травками луговыми серьезную болячку не вылечишь – это даже Юлька признавала, только легонькую «простуду» с насморком, который, если лечить – пройдет за семь дней, а не лечить – тогда тоже за неделю. Все ж остальное – мрак! И все россказни о здоровых средневековых людях – «а вот в старину были богатыри, ничем не болели» – зловредные антинаучные фейки. Хотя общее впечатление – да, все богатыри кругом! Так это потому, что из десяти детей во младенчестве умирало семь или восемь, оставались самые здоровые, самые приспособленные, да и те, мягко сказать, серьезных болезней не выдерживали, мерли, как мухи. Такой вот естественный отбор!
Еще положение женщин – та еще песня! Тоскливая. Замуж лет в тринадцать, первые роды, затем – рожать каждый год, никто юной супруге «пустой» простаивать не даст, женщина и не человек вовсе, а так, приспособление для рождения детей, для того, чтоб род не прекратился. Полноправные разве что вдовы, как вот Костомара. Ну и боярыни – некоторые, далеко не все… Что поделать, Средние века – суровое, вовсе не женское время, и не надо тут про рыцарские куртуазные романы заливать. Романы – они романы и есть. Для того их и пишут, чтоб дерьмовая жизнь хоть чуть-чуть радостней казалась.

Сплошная волна несчастий, внезапно навалившихся на Ратное, так и не кончилась, наоборот – еще подъезжая к Михайловскому городку, Михайла увидел густые клубы черного дыма, уносимые ветром к реке. Весь снег уже в той стороне стал черным, даже тот, который только что выпал! Что-то горело невдалеке от пристани, на берегу… Мельница? Да нет! Пылала оранжевым пламенем расположенная рядом оружейная мастерская!
– Кузнечик! Черт побери, да что ж это такое делается-то, а?!
Бросив коня в намет, сотник помчался к пристани…
На церковной колокольне уже звонили в колокола, уже суетились, бежали люди – помочь! Пожар часто страшней врага, ведь кругом все из дерева, каменных зданий просто нет. А на избах – тесовые да соломенные крыши, дранка… Горит – будьте нате!
– По-жар! По-жар! По-жар! – кричал народ. Надрывался басовитым набатом колокол. Люди бежали с кадками, тащили лестницы и багры.
Миша стегнул коня:
– Побер-регись! Дор-рогу!
Мастерскую, похоже, уже не спасти, по крайней мере – саму постройку. Что там рядом? Пристань. Амбары, торговые рядки. Гостевой дом. Черт! А если сгорит все? Это ж какие убытки-то, это ж…
– Побер-регись!
Спрыгнув в коня, Михайла бросился к горящему строению… да тут же застыл, охолонул от нестерпимого жара.
По всему периметру уже были расставлены парни-ратники – передавали цепочкою тяжелые кадки с водой, швыряли лопатами снег. Невдалеке точно такая же бригада поливала водой амбары – не дай бог, перекинется огонь. Разгорится, тогда все сожрет – не потушишь.
– Пожар! Пожар! Пожар!
Парнями с лопатами кадками и баграми деловито распоряжался кряжистый полусотник Архип, нынче выпало его дежурство.
– Слева. Слева кидайте! А вы тоже – справа… Багорщики – наготове. Как притушат – вперед… Вот-вот! Пошли уже… Пошли, с Богом!
– Давайте, парни! – кинув, подбодрил Михаил. – Давно горит?
– Говорят, с утра еще изнутри загорелось, – пояснил Архип. – Старая ветошь, видать, тлела и… Никого ж не было – все на похоронах.
– Да, бывает… – согласно кивнув, Миша от души похвалил Архипа за расторопность. Все правильно сделал господин полусотник! Ни у кого не спросясь, принял решение – и немедленно действовал, так, как посчитал нужным. В науке управления это и называется – делегирование полномочий! Ну, не одному же бояричу с дедом да старостой за порядком смотреть?
Молодец Архип, что тут скажешь? Еще немного промешкал бы и… Вот именно поэтому каждый заместитель должен четко знать свое дело! И – самое главное – не бояться действовать. Один из минусов управленческо-бюрократической системы как раз и состоит в боязни ответственности. Пусть, мол, начальство думает – у него голова большая. А то вдруг начнем действовать – да как-нибудь не так? Что тогда? Кто отвечать будет? Ясно кто – тот, кто действовал, начальственного разрешения не спрося. Вот коли б сейчас Архип этак дожидался – так сгорела бы вся пристань к чертям!
А так – споро действовали парни, любо-дорого посмотреть. Еще и выставили стражу – зевак отгонять. Молодцы…
– Кузнечик? Тимка? – сотник еще раз огляделся вокруг. – Тимофей где?
– Говорят, в мастерскую побег… В левый край… там еще не горело…
Не горело… Но вот полыхнуло и там…
Недолго думая, Миша подбежал к парням, сбросил на снег плащ:
– А ну-ка лейте водицу! Прямо на меня… Давай!
Ух-х!!! Окатили с душой. Настоящий холодный душ, истинный!
Поежившись, мокрый Михаил бросился в горящий проем, прижимая ко рту сырую тряпку…
Сразу же запершило в горле, принялись слезиться глаза… Вокруг все было в дыму, ничего не видно, откуда-то с боков вырвались гудящие языки пламени, а наверху уже трещали балки! Еще немного, и обрушится крыша…
Где же Тимка? Или… нет его здесь?
Сотник опустился на колени, а потом и вообще прижался к полу – глянул… И увидал в дальнем углу… Что там, ветошь, что ли? Да нет… кто-то лежит!
– Тимка-а-а!
Быстрей! Быстрей! Подбежать, приподнять, подхватить со спины под руки… тащить…
Вот, еще немного… Кто там еще? Что за тени?
– Подмогну, господин сотник!
Архип!
Не бросил своего командира… И это вовсе не хорошо! Кто ж командовать будет, ежели, не дай бог… Впрочем, что уж теперь…
– Давай!
Вдвоем потащили куда быстрее, и вот уже нырнули через проем, упали на снег… Кто-то подбежал, помог подняться.
Миша тут же наклонился к Кузнечику:
– Тимофей!
Ресницы парнишки дрогнули, глаза распахнулись…
– Ну, слава богу – жив! Живо, к Юле его…
– Да я здесь же! – Юлька подбежала, расхристанная, чумазая… родная… – Давайте его в гостевой дом.
– А если…
– Да потушили уже кругом… Сызнова не разгорится!
Тимка пришел в себя почти сразу. Отдышался на воздухе, пока несли в гостевой дом, да и там Юлька сразу стала поить парня каким-то горьковатым снадобьем. Мальчишка скривился, улыбнулся:
– А послаще-то у тебя ничего нет? Хотя бы глюкозы…
– Чего?
Тут как раз заглянул и Михайла. Тимофей лежал в длинной зале, у очага, на двух составленных вместе скамейках. При виде сотника паренек приподнялся:
– Миша!
– Лежи-лежи…
– Я сказать хочу. Не могло само загореться – не с чего… С утра кузницу не заводили – на кладбище все пошли. Ой, Мишаня, поджог это, к бабке не ходи! Черт… все станки сгорели… обидно…
– Ничего, построим еще станки! – Сотник помрачнел и присел на край скамейки. – Так, говоришь – поджог… Что же, будем вычислять – кто. Кто-то мог видеть, не бесплотные духи же это все устроили?
– Так все ж на похоронах были! – встряла-таки Юлия.
– Не все, – Миша покачал головой. – Чья-то челядь, холопы, детишки малые… Всех найдем, всех опросим. Всех!
– Миш… – вновь приподнялся Кузнечик. – Я про стрелу хотел сказать. Ту, что в Златомира угодила… Не наша это стрела, чужая!
– Как так – чужая? – сотник вскинул брови, да и прислушивающаяся к беседе Юлька тоже удивилась.
– А так – чужая, – спокойно пояснил Тимофей. – У Глузда такой не могло быть. Вообще, ни у кого из наших… Да понимаете, – Кузнечик явно разволновался, зашмыгал носом. – У нас стрелы по стандарту делаются, ну, Миша знает – мануфактура, конвейер. Чуть пониже острия мы ее в станке зажимаем, отметина остается. А у той, что якобы Глузд в Златомира попал, – такой отметины не было. И оперение у наших другое, простое… стандартное.
Юлька понятливо покивала:
– Так та стрела…
– Где угодно могла быть сделана, – сверкнул глазами отрок. – Только не у нас в мастерских!
– М-да-а… – Михаил задумчиво качнул головой. – Так и где стрела-то та?
– Там… в мастерской… Где все сгорело…
– Да уж… В случае чего и предъявить будет нечего. Ладно! – вскочив на ноги, сотник хлопнул в ладоши. – Поищем лиходеев, найдем! А за стрелу, Тима, спасибо. Смотри-ка – углядел!
– Да что там и глядеть-то было!

На место гибели Златомира сотник выехал самолично, прихватив с собой с полдюжины отроков-первогодков, коим было наказано пробежаться по всем близлежащим местам да поспрашивать – не видали ли кого чужого в указанное время? Отправив ребят, сотник внимательно осмотрел место происшествия, увы, уже засыпанное снегом. Вспомнив слова участников охоты, прикинул, где кто стоял… И так вышло, что подозреваемый Глузд вообще не должен был хоть в кого-то попасть, росшие кругом деревья и кустарники напрочь перекрывали парню всю биссектрису огня. А вот из-за можжевельника вполне можно было выстрелить… и попасть! А затем незаметно уйти – кусточками, лесом… Эх, жаль, лыжню-то засыпало! Да теперь уж чего…
Кстати, а куда могли супостаты – или супостат – податься? К реке, к пристани – запросто, рядом все. А по реке мог обоз идти – вот к обозу тому и пристали. Кто мог их видеть? Тот, кто из проруби рыбку таскал, – мальчишки. У взрослых-то мужиков зимой дела поважнее есть – та же на крупного зверя охота, что им этот подледный лов – то ли будет рыба, то и нет…
От реки как раз скакали – возвращались – двое из Младшей стражи. Один что-то тащил в руке… что-то рыжее… Хвост лисий! Такой и на воротник хорош, и на шапку…
– Не, не хорош, – спешившись, пояснил отрок. – Собаки потрепали уже. Они же, собаки-то, и притащили. Отроцы говорят – как раз из этих мест…
Михайла сдвинул на затылок шапку: вот и Глузд что-то такое про лису толковал. Мол, отвлекла…
– Еще чего отроцы глаголили?
– Еще отроки мужиков в тот день видали. На лыжах к зимнику шли, опосля обоз дожидались. Мужики чужие, не наши. Приказчики или мелкие купцы – офени.
– Однако пусть так… – выслушав, сотник задумчиво скривился. – Хоть приказчики, хоть купцы… все одно, под кого рядились. Но если не совсем дураки, должны б от улик избавиться – мало ли, проверит стража? А такое могло быть вполне.
– По пути могли самострел сбросить, – отроки дружно кивнули. Сметливые, не смотри, что первогодки! – Если хороший самострел, то и припрятать в приметном месте могли, чтоб потом забрать при оказии. Вещь дорогая и в любом хозяйстве сгодится. Если ж дешевый, тогда легче выкинуть.
– Верно мыслите, парни, – усмехнулся Михаил. – Пройдитесь-ка по их следу… Вот, от можжевельника, через краснотал – и до реки. Не такой и сильный нынче снег был…
К этим двоим сотник отправил и остальных отроков, вернувшихся из ближней деревни не солоно хлебавши. Да и сам уселся в седло, поехал к реке, к зимнику…
Там, в краснотале, арбалет и нашли! Хороший, с резным прикладом. Видать, жаль было столь добрую веешь выбрасывать – в зарослях, в снег, зарыли. Еще и пять стрел…
Стрелы эти Миша потом Тимке Кузнечику показал, тот и узнал – точно такую ему и приносили. Якобы Глузда стрела… Глузда, кстати, из поруба выпустили и все обвинения сняли… Но сразу навесили пять суток наряда – для порядка! Да парень и этому рад был.

«Ну, сэр Майкл, что скажете? Права оказалась вдовушка! Случайности – не случайности вовсе». 
Миша уселся в резное полукресло у себя в «канцелярии», вытянув ноги к недавно протопленной печке, и блаженно зажмурился. Хорошо так было сидеть, в тепле – думать. Жаль только, мысли-то были недобрые, мрачные.
«Итак… Златомир убит, это уж точно. И убил его не Глузд, и никакая это была не случайность – все тщательно подстроено и так же исполнено. Хотя, может, не столь уж и тщательно – по нахаловке все, напролом, в наглую! Не надо считать злодеев умнее, чем они есть. По-настоящему умных людей на самом деле не особо и много, и в процентном отношении одинаково, что среди праведников, что среди злодеев. 
Что нужно было для подготовки и проведения акции – убийства Златомира? И какова, так сказать, цель? Златомир сам по себе? Да не совсем так, сэр Майкл, не совсем так! Удар-то наносился не столько по конкретному человеку, сколько по Ратному, точнее сказать, по всем новомодным придумкам. По всему тому, что делало Ратное сильным и конкурентноспособным. На зависть соседям и врагам! 
Если следовать этой мрачной логике, то и все остальные якобы случайности – звенья одной цепи! Нагадить, убрать, ослабить, сделать так, чтоб ничего хорошего в Ратном не было, не осталось! На этот раз враги действовали хитро – якобы их тут и не было, не они руку прикладывали, а его величество случай. 
Стрельба часовыми в меня – тоже из того ряда. Окажись отрок чуть более метким – так и не сидели бы вы, сэр Майкл, нынче у печки. Во сырой земле бы лежали, как бедолаги Златомир, Вячко, Ирина… Царствие им небесное… вернее, еще пока – земля пухом!» 
Михайла перекрестился на висевшую в углу икону Николая Чудотворца, отпил кваску и продолжал свои рассуждения. 
«Ишь ты, ловко придумали – сани похожие нашли, лошадок, ленты яркие… А потом, там, у заимки, те же ленты и моим лошадкам вплели. Та к ведь, сэр Майкл? Пока вы там с вдовушкой… гм-гм… важные вопросы решали. И ленты новые… не то чтобы не заметил – просто не обратил внимания. 
Два эпизода, сэр Майкл! Впрочем, что там два – три! Мастерская тоже ведь не сама собой загорелась. Тимофей Кузнечик чуть не погиб, тот, на ком много чего держится. 
Остальные случаи? А, сэр Майкл? Но тут с наскока не скажешь, тут проверять надобно. Проверим! К слову сказать, по случаю с Вячко-стрелком проверка уряднику Ермиле поручена, а он парень дотошный и скоро должен явиться с докладом. Ему же потом и библиотеку поручить – сама ли там дыра в крыше образовалась? 
Что же касаемо уже известного, то тут надо думать: кто? Как злодеев вычислить да наказать. Многих непосредственных исполнителей, наверное, уже и вряд ли изловить выйдет, но ведь те не сами по себе действовали – пособники в Ратном имелись, обязательно! Да что там искать – та же вдова Брячислава, князя Юрия верный человек! Ее и тряхнуть… Или все же еще рановато? Пожалуй, да – маловато улик! 
Ладно… что есть? Что можем? 
Начнем с бедолаги Златомира. Чтобы ловко организовать его устранение и при этом не попасться самим, нужно было точно знать место и время охоты. Ну, место, пожалуй, известное – Златомировой семьи угодья, тут ничего особо выискивать не надо. А вот время! Не сутками же там, в ольховнике, сидеть, ждать. Время… Да за день уже известно было, по словам всех участников. Тоже никакой тайны – языками, поди, трепали… Кому нужно, запросто мог узнать. 
Отроки с прорубей чужих мужиков видели. Приметы, правда, те еще – считай, что и нет их. Чужаков в Ратном в последние дни хватало – санный тракт, купцы-приказчики-служки. Весь гостевой дом кишмя кишел! И вот здесь-то можно и поискать двух ухарей на быстрых санях… или даже они эти сани покупали-приискивали… украли, может быть… И потом ушли с обозом на Туров. Время и место известно, а торговый обоз – не иголка в стоге сена, отыщется. 
Так… кому же поручить? А что бы вам самому не проехаться, сэр Майкл? Или лучше пройдитесь пешком, чай, не развалитесь! Тем более что недалеко тут. А на постоялом дворе можно и отобедать, и пива вкусного выпить, и с людьми поговорить. Самый сезон сейчас, почитай до весны, когда лед начнет таять. Вот тогда все, потом уж ждать, пока пройдет ледоход, а там и лето. Ладьи пойдут караванами, а с ними – и прибыль». 
Накинув полушубок, подбитый волчьим мехом, Михайла надел на голову такой же волчий треух, подпоясался и отправился на пристань. Спускаясь с крыльца, махнул рукой страже, те бросились было отворять ворота, да Миша охолонил – ужо можно и через калиточку!
Так и отправился, пешочком, на коне верхом не поехал, лишнего к себе внимания не привлекая. Верхом-то кто здесь ездит? Воин знатный, боярин либо боярский слуга, опять же не простой, а облеченный особым доверием. А пешком же – человек обычный, приказчик, охотник из дальних деревень, человек пусть не шибко бедный, но и не богач точно. Ну, конечно, Мишу в лицо почти все знали… Но это все были людишки местные, свои. Чужие же могли и не знать, да о простолюдинах особо и не выспрашивали.
Войдя в корчму, сотник снял шапку и перекрестился. Поздоровался вежливо:
– Здравия вам всем, добрые люди!
– И тебе!
За столами народу хватало – как раз начиналось время обеда, а новый обоз еще не отошел, купцы да приказчики сидели да обедали, грелись. Некоторые – кто помоложе – друг перед другом хвастались:
– А я вот купил мяса, от Киева недалече, на выселках!
– Поди, прошлогоднее? Гнилое?
– Да какое ж гнилое?! С ледника!
– А, ну ежели с ледника, тогда оно конечно…
Мишу все же узнали. Корчемный служка подбежал, поклонился:
– Господин со…
– Тсс! – сразу же шикнул сотник. – Я тут сам по себе, безо всякого важного дела. Посижу где-нибудь в уголке… перекушу…
– Понял, господине. Чего откушать изволите?
– Что сам предложишь. Но понемногу. Понял?
– Как не понять… Постное или…
– Пусть будет постное.
Большого поста не было, но пятница считалась постным днем. Сегодня как раз и была пятница, впрочем, строго посты в Ратном, как и во всем Погорынье, не особенно-то и блюли. Просто Миша не хотел объедаться, вот и заказал…
– Вон там, в уголке будет удобно… – служка лично провел гостя к угловому столу, изогнулся в полупоклоне. – Еще чего изволите?
– Хозяин пусть подойдет… Не сейчас, чуть попозже. И так, как-нибудь… незаметно. Ну и ты, как все принесешь – присядь, составь компанию…
– Да я б и рад, одначе…
– Ненадолго…
Под полбу с белым овсяным киселем, под ушицу из белорыбицы да под свежесваренное пиво Миша и расспросил служку о всех гостях. Правда, задачу поставил конкретно:
– Ищу двух парней… или мужиков. Примет особых нет. Но… Скорее всего, держались вдвоем, наособицу. Другим на глаза не лезли.
– Были такие, – подумав, покивал служка. – Недавно вот съехали. Охляби, гостя туровского, приказчики. Меха сговаривались покупать – за тем и приехали.
Приказчики туровского купца Охляби… Гм… Вряд ли, конечно, они правду сказали, но…
– Еще сани они здесь оставили… К обозу налегке, на лыжах пошли, – вспомнил приказчик.
– Сани? – насторожился сотник. – Какие сани? Кому оставили? Что за лошади были?
Судя по рассказу, сани вполне походили на те, что засветились при подставе Михайлы. Оставили их двум парням – лошадникам, они как раз и купили двух каурых лошадок. Покупку здесь же, в корчме и обмыли, но не шумно, и вообще вели себя скромно, не буйствовали.
– И когда ж они съехали?
– Да третьего дня, поутру. Раненько так. Как раз у нас обоз отправлялся.
– На Туров?
– Ну да. Тиун княжий с полюдья, с ним и торговцы.
А вот тиуна можно и расспросить! Что там за парни на быстрых санях? Но это позже, в Турове… Кстати, надо бы послать гонца. К старому покровителю, боярину Аникею, к Ставрогину, дознавателю княжьему… Вот интересно, всерьез он крутил с Костомарой? Было меж ними что? Ну а если и было, так и что с того-то?

Не откладывая дело в долгий ящик, сотник послал гонца сразу же, как только вернулся обратно в свою «канцелярию». Тут же написал письмо – гусиным пером, на бумаге, не на бересте накарябал, а со всем уважением.
«Господину Артемию Лукичу сыну, Ставрогину, с почтеньем Михайла-сотник челом бьет…»
И после всех положенных приветствий шла вполне конкретная просьба: проверить недавний туровский обоз и «повоз» княжеского тиуна, да, по возможности, выявить примкнувших к ним в Ратном парней… или мужиков. И, буде таковые будут выявлены, допросить на предмет причастности к… Тут Миша расписал все в подробностях. Даже приложил протоколы осмотра и сослался на свидетелей – видоков.
Поручать такое письмо абы кому не стал, вызвал к себе верного человека – рыжего Велимудра, Вельку то есть.
Тот явился тотчас же, вытянулся на пороге:
– Урядник Велимудр по вашему приказанию прибыл!
Повзрослел рыжий, вытянулся. Сколько ему сейчас? Четырнадцать? Почти пятнадцать уже. Юноша! Воин. Один из самых преданных людей. А ведь родом с Нинеиной веси… С Велесовой жрицей Нинеей же до сих пор отношения странные. Как и с правнучкой ее, Красавой… Давно что-то в гости не захаживала… Опасается Юльки? Вот уж это вряд ли, Красава – та еще оторва! Замуж бы ее отдать…
– Вот что, Велимудр, завтра поутру – обоз. Поедешь в Туров.
– С обозниками или своим конем? – уточнил отрок.
Поумнел парень! Дури-то с возрастом поубавилось – поди, уж за девками на реке не подглядывает… Сотник спрятал улыбку:
– С обозными. Так внимания к тебе меньше. Будут что спрашивать – мол, послан от мастерских, договориться насчет медного уклада.
«Укладом» называлась несколько раз прокованная крица с большим содержанием металла. Своей меди на Руси не было, из Европы везли, чаще всего – из Швеции.
– На самом деле – вот тебе письмо. Передашь тайно Ставрогину… Ну, ты его знаешь. Все понял? Тогда ступай. Серебришка на дорогу возьмешь у Ильи, под роспись. Я приказал – он знает. Удачи!
Отрок снова вытянулся…
– Да, Илье скажи – пусть дружка твоего, Ермила, поторопит… Скажи – жду.

Ермил явился вечером. Постучав, возник на пороге, вытянулся, как вот недавно Велька…
– Урядник Ермил прибыл! Сотник принял парня по-дружески:
– Садись, отроче. Чего жмешься?
– Да я… не один, господине… – не садясь, парень как-то смущенно покрутил в руках шапку.
– Не один?.. – вскинул глаза Михайла. – Это кто ж там в сенях мерзнет?
– Войша, господине… Девица Добровоя!
Высокий, худощавый, смуглый, с длинными черными локонами и пробивавшимся пушком над верхней губой, Ермил сильно походил на ромея и очень нравился девам. Вся девичья школа на него засматривалась! Однако парень верен был одной – Добровое.
– Ну, зови девицу-то, зови! Чай, не чужая.
Так вот, втроем, и сели за стол. Выглянув в двери, сотник тотчас послал служку в столовую, за легкой закуской… Хмыкнув, оглядел ребят:
– Ну, Ермиле, докладывай! Что там самострел, что Вячко? Земля ему пухом…
– Самострел, господине, сноровку на тропу направили! Повернули как раз на лыжню. Незадолго до того, как Вячко…
– Понял тебя… Значит, и здесь не случайность… – Миша посмурнел лицом. Уточнил: – Ты сказал – направили?
– По следам – их двое было. На лыжах – снег-то в лесу сильно все не замел. А у реки, под кручей, их сани ждали. Сани те на выселках видели… и двоих мужиков. Мужики как мужики: бороды, шапки, овчины.
А сани – приметные! Почти такие же, как у твоей матушки, господине.
– Та-ак… Войша! Ты тоже что-то имеешь сказать?
– В яму я угодила, господин сотник. Не Ермил бы – замерзла б, – поправив волосы, девушка с благодарностью взглянула на парня. – Он песню мою услыхал…
– Я как раз мимо, дознанье вести по самострелу…
– Так что с ямой?
– Старая, – махнула рукой дева. – Колья гнилые все… Слава богу! Однако глубокая, да еще снег. Говорю ж, не Ермил бы – не выбралась. И, главное, кто-то туда лыжню спроворил… Мыслю – к лыжам веревки привязал да протащил… Со стороны-то и видно – будто проезжено. Вот я и…
– И там тоже парней на санях видели… – со вздохом продолжив, Михайла вскинул глаза. – Иль не так?
– Так, господин сотник. Видели! Список видоков есть.
– Добро. Библиотеку тебе хотел поручить…
Ермил вдруг улыбнулся:
– Так уж глянул! Ну все одно зашел уж… Заодно и… – парень вдруг стал серьезным. – Следы там, от кусточков… И крыша не сама собой прохудилась! Дранку поддели, пробили чем-то… Рогатиной или большим ножом…
По библиотеке Ермилу велено было продолжать, выяснить, кто проломил крышу? Преступление, конечно, не ахти… так, скорей, пакость. Но, с другой стороны, ничего себе пакость! Промокшие-то книги денег стоили немалых.
Добровоя тоже получила задание – поспрошать по Ирине-Добромире, точно ли сама дева в проруби оказалась… или, может, помог кто? Девчонке-то сплетни собирать куда легче, нежели тому же Ермилу или Вельке.
С докладами оба явились уже через пару дней, опять туда же – в «канцелярию». Ермил опросил всех, кто мог хоть что-то увидеть… Видели! Пареньки мелкие играли в «чижа», бегали по сугробам – видали у библиотеки сани, а в них – двух незнакомцев. И сани-то стояли вовсе не у входа, не у крыльца, а дальше, с торца, в кусточках. Как раз под вечер дело было, в сумерках. Лезли ли незнакомцы на крышу? Этого ребята не видели – убежали, так как снег мокрый повалил, а затем и дождь, ливень!
– Думаю, они это. Те самые, – упрямо склонил голову Ермил. – Присмотрелись, дождались темноты и… Долго ли? Тем более и ливень уже начался.
– Ясно, – сотник самолично разлил по кружкам горячий сбитень. – Угощайтесь! Берите, вон, пироги – вкусные… Ну, а ты, Добровоя? По глазам вижу – есть, что сказать. И вести, как всегда, недобрые.
– Недобрые, – согласно кивнула дева. – Что уж тут говорить…

Компания девочек-малолеток как раз с горки шли – катались. Одна из них – лет шести от роду – видела, как «большая дева» баловалась с каким-то парнем. Как выразилась девочка, «жимкались», смеялись, а потом парень эту деву толкнул на ледянку. И сам – следом туда же. Вместе с горы и покатились, поехали! К проруби…
Что за парень – девочка сказать не могла, как и про девицу. Для шестилетних все, кто старше семи-восьми годков, люди совершенно неинтересные.
Прорубь…
Судя по всему, именно тогда Ирина и оказалась в проруби! Что ж ее ухажер не спас, не протянул руку? Да и сама-то девчонка почему выбраться не сумела? Ловкая, здоровая, молодая?
– Я от проруби-то еще дальше пошла… – тихо сообщила Добровоя. – Там – след санный. А саженях в десяти в сугроб что-то выброшено… Посмотрела… Палка – тяжелая, с коричневатыми пятнами! Очень похоже на кровь! Вот и думаю – не этой ли палкой Ирину и угостили? – С этими словами Войша потянулась к брошенной на лавку котомке и вытащила оттуда небольшую увесистую дубинку.
– Таким рыбу обычно…
– Ну да, – внимательно осмотрев предполагаемое орудие убийства, сотник мрачно насупился и сдвинул брови. – Вот от чего у нее рана на голове! Очень может быть, очень… Значит, все же пыталась выбраться дева. Не дали! Палкой по голове оглоушили, словно сома или щуку… Однако почему дубинка? А, скажем, не кистень? Кистень-то, считай, почти у каждого есть. И спрятать его легче.
– От кистеня рана другая, – пригладила волосы Добровоя. – Дубинкой можно и не в полную силу ударить, с кистенем же куда труднее так рассчитать. Ударили б кистенем, сразу б и видно – удар! А тут… вроде бы как и сама упала…
– Все так, – Миша покусал губу. – Опять под несчастный случай сработали… с-суки. Кстати сказать, и здесь – сани… И у мастерских незадолго до пожара тоже сани видели. И чужих парней! Ладно… может, из Турова подобрее вести поступят…

Выпроводив гостей, сотник уселся в любимое полукресло и, вытянув ноги, принялся разговаривать сам с собой – думать.
«Ну, что скажете, сэр Майкл? Что имеем? Классическую диверсию против установленного порядка управления! А всякая диверсия должна иметь тактическую и стратегическую цель. Стратегическая цель – запугать, ослабить, тактическая же – вполне конкретная. В данном конкретном месте устроить конкретную пакость. Что мы и видим! И что теперь делать? Да ясно – что… Вычислить всех причастных и строго наказать! Иначе сочтут слабыми. Нападут. Сделают все, чтоб убить. Такие уж тут времена… мрачные, лихие… Да, есть закон – “Русская Правда”, но по сути – кто сильнее, тот и прав. Власть и есть закон. Закон сильного да подлого… волчий». 

Именно об этом и говорил Миша с Кузнечиком, с Тимофеем, Тимкой, отроком из далекого будущего, ранее проживавшим в землях сгинувшего боярина Сан Саныча Журавля (тоже нашего современника). Оклемавшийся после отравления угарным газом Тимка ночевал у Михайлы. Не планировал, правда, на ночь оставаться, просто заглянул вечерком… да беседа и затянулась. А потом уж куда на ночь-то глядя идти?
Тимофей припомнил, что Сан Саныч имел тайные связи с младшим братом киевского – главного – князя Мстилава, Юрием (будущим Долгоруким) и предлагал тому свою помощь в деле сохранения единства русских земель в будущем. Однако князь Юрий высокомерно отказался от помощи, не хотел быть кому-то обязанным, сам думал стать во главе всех русских земель, плел интриги и копил силы.
– Для него, Миш, не только ратнинцы, но и «журавли» – возможные соперники, с коими держать надобно ухо востро и вредить по возможности.
Там, в будущем, Кузнечику – Димке – было девятнадцать лет, и он стремительно умирал от саркомы. Здесь же Тимофею недавно стукнуло четырнадцать, по меркам Средневековья – вполне уже взрослый парень. Правда, выглядел Тимка совершенно по-детски… в отличие от осанистого заматеревшего Миши.
Зато как мозги работали! Много чего Кузнечик уже придумал: и станки, и прицелы, и всякие прочие приспособы… Так сказать, явил собой чудо инженерной мысли в Средние века!
– Я вот так думаю, князь Юрий от нас не отстанет, – потягивая сбитень, негромко промолвил Тимофей. – Потому что себе на уме. Умный, коварный, хитрый! Зря Сан Саныч Журавль на него ставку делал и много чего лишнего рассказал! Юрий и запомнил – сила неведомая зреет в землях Журавля и вот, в Ратном. Неведомая, а потому – опасная. А то, что опасно, должно быть уничтожено. И тут уж без особой разницы, когда эта опасность возникнет – сейчас или в будущем. Надо, чтобы ее вообще не было. Ничего непонятного, неведомого… Все уничтожить… и всех!
Михайла покачал головой:
– Ну, ты уж совсем князя Юрия за демона держишь! А ведь никакой он не демон – обычный средневековый феодал.
– Имеющий много возможностей нас уничтожить! – резко парировал Кузнечик. – Что мы и видим сейчас…
– А почему ты считаешь, что вредителей и убийц подослал именно Юрий? – сотник все же ввязался в спор. Так ведь именно в спорах и рождается истина, если это, конечно, не спор ради самого спора. – За убийцами много кто стоять может. Те же «лешаки», из тех, что не подчинились Глебу. Еще чарторыйские бояре, пинские… Да те же полоцкие князья!
– Все может быть, – согласно покивал отрок. – Врагов у нас много. Но самый опасный – именно Юрий, князь. Потому что знает о нас куда больше, чем другие. А то, что не знает, про то догадывается. Ах, Сан Саныч, Сан Саныч, много ты лишнего наговорил.
– Ну, так ведь рассчитывал… – встав, Миша прошелся по горнице, разминая ноги. – Русь отстоять, единство… Сложно это, Тима, почти невозможно.
– Да почему ж невозможно-то?
– Потому что есть такое объективное понятие – общественно-историческая формация. Да, марксистское – но во многом – верное.
Сотник перестал шагать, сел…
– Понимаешь, основа всему – экономический базис, от него все зависит, все остальное – надстройка. Экономическому базису раннего феодализма – его еще варварским называют – соответствует сильная княжеская власть. Князь опирается на воинов, дружину, а они, в свою очередь, от князя зависят, от походов его… Богатство-то с чего к ним притекает? Вот то-то и оно… Нынче же хозяйство сельское скоро разовьется настолько, что любому землевладельцу куда выгодней дома сидеть, чем шастать походами, где еще неизвестно, повезет или нет. Здесь же, у себя в вотчине, все ясно-понятно. Вот вам оброк, а вот – барщина. Постоянный доход, ничего экстраординарного, разве что неурожай, голод… А ежели враги? Ежели смерды восстанут? Своих-то воинов маловато будет. Тут вот князь и нужен, с дружиною. Но не киевский, а свой, местный, чтоб далеко не ходить. Вот это, Тим, и называется – феодальная раздробленность. Все государства через это проходят, кто раньше, кто позже.
– Да это я помню, по истории проходили, – наморщив нос, неожиданно рассмеялся Кузнечик. – Но ведь потом и централизованные государства возникают! Сильные.
– Возникают, да, – Миша согнал с лица покровительственную улыбку – не хотел обижать товарища. – Но только тогда, когда тому придет время. Когда разовьется экономический базис, производительные силы и производственные отношения. Общегосударственный рынок! Все части страны экономически связаны в единое целое… Вот тут и политическое единство! Ежели нет – так оно за уши притянуто просто… Может, вина ромейского? У меня есть… сейчас прикажу…
– Да не люблю я вино, – скривился Тимка. – Лучше квас, путь даже хмельной – вкуснее! И рыбу печеную доедим… Эх, жаль, картошечки нет, не завезли еще из Америки!
– Да и Америку еще не открыли… Хотя варяг Рогволд о Винланде что-то такое рассказывал… О викингах, о Лейфе Рыжем, о краснокожих дикарях – скрелингах…
Кузнечик неожиданно помрачнел:
– Значит, исходя из твоей теории, Русь сейчас единой никак быть не сможет.
– Увы, – хмыкнув, сотник с сожалением развел руками. – Таков уж диалектический материализм. А все остальное – чушь и антинаучные бредни. Нет базиса – ничего и не будет.
– Так нас же сомнут! – привстав, с горечью воскликнул Тимка. – Если едины не будем.
– А кто сомнет-то? Соседи-то все такие же, феодально-раздробленные. Разве что монголы…
– Во-от! Я ж о них и толкую.
– Рановато им еще… Да и… и монголов никак не минет сия чаша. Правда, чуть позже.
– Мрачно это все, Миша! – подумав, покачал головой гость. – Прямо скажем – безрадостно. Кругом одни враги, одни проблемы… Что делать, Миш?
– Жить, Тима! Ратное развивать, жизнь новую строить… Более счастливую, более удобную… Я понимаю – трудно. Особенно – когда враги кругом да завистников море! И каждый вредит, как только может.
– Вот! И впереди – полный мрак! Ни одного светлого лучика.
– Согласен – мрачно все… Что ж, придется делать мир ярче! Хотя бы тот, до которого сможем достать. А, Тимофей? Справимся?
– Н-не знаю…

* * *

Через три дня с попутным обозом вернулся из Турова рыжий Велька. Привез письмо от Ставрогина и его же устный наказ.
С главным княжеским дознавателем, рядовичем Артемием Лукичом Ставрогиным Михайла познакомился пару лет назад, в Турове, когда занимался розыском пропавших девушек. Вообще-то, рядович – человек зависимый, почти что крепостной. Подписывает со своим господином ряд – грамоту, личный договор на какое-то время, и в договоре том может быть прописано все, что угодно. Как у Ставрогина – служба, служба и еще раз – служба. А за службу, за организацию княжьего сыска, прописано было и вознаграждение – очень даже не маленькое.
Несмотря на свою относительную молодость, рядовичу было всего-то чуток за тридцать, Ставрогин пользовался полным доверием как своего непосредственного начальника – боярина Аникея, так и самого князя Вячеслава Владимировича. Внешностью своей Артемий Лукич особенно не выделялся. Стройный, подтянутый, лицо простецкое, круглое, светлая борода, волосы подстрижены в кружок… Разве что взгляд не прост – пристальный, цепкий. Одевался всегда по византийской моде, опять же, как многие небедные горожане: длинная (ниже колен) туника с оплечьем и кожаным поясом. На поясе – кожаная сумочка, калита, и кинжал в красных сафьяновых ножнах, на ногах – легкие башмаки – поршни. О прошлом своем Ставрогин рассказывать не любил, а вот слово «деревня» произносил через «э» и с крайним презрением. Было в этом, видать, что-то личное…

– Ну? Ну как там Артемий Лукич? Как дело наше? Уже кого-нибудь сыскал?
Войдя, Велька еще снег с ног не успел отряхнуть, а сотник уже навалился с расспросами.
– Кланяться велел. И вот, письмо передать…
Сунув руку за пазуху, отрок вытащил желтоватый бумажный свиток, скрепленный красным шнуром и восковою печатью.
– Присядь пока…
Кивнув на лавку, Михайла нетерпеливо сорвал печать, вчитался…
– …Челом бьет… со всеми поздравлениями… и поклоны передавай господину воеводе Корнею Агеичу… Обязательно! А тако же – господину старосте Аристарху… Ну, а как же! А буде случится быти в землях боярина Журавля, то и тамошней землевладелице, госпоже Костомаре… О, как! Ну, само собой… Опять же – коли случится…
Далее уже все шло по делу.
Княжеского тиуна с обозом Ставрогин отыскал-таки, причем довольно быстро. Вышел и на подозрительных парней, тех самых, что «пристали» к обозу уже в Ратном, догнали на быстрых санях.
Не двое их оказалось, трое. Всю троицу на задворье захудалой корчмы и нашли. Мертвыми…

Глава 3

Ратное и окрестности. Февраль 1129 года 

«Что ж, как там у Шекспира? Мавр сделал свое дело… Мавры… Вот от них и избавились. Найдут ли убийц? Ставрогин велел передать на словах, что вряд ли, следы в Киев ведут. И еще посоветовал не трогать вдову Брячиславу. Лучше всего сейчас было бы за ней последить. Кто-то слишком уж хорошо владеет всей информацией, знает прекрасно о том, что происходит в Ратном. 
Вдовица “подсвечивает”? Ну а кто же еще? Вряд ли князь Юрий будет держать здесь второго резидента, если и вдова прекрасно справляется… 
Диверсанты, убийцы – какой-то мрачный сон! Подтопления, поджоги… Вредят, убивают тех, кто полезен Ратному или лично Михайле. Выловить всех сволочей, иначе не дадут жизни! 
Взять бы Брячиславу да потрясти, глядишь, что и вытрясли бы! Дед, воевода Корней Агеич, вне всякого сомнения, так бы и поступил, однако лучше, пожалуй, прислушаться к советам Ставрогина. Брячислава хотя бы известна, известен “почтовый ящик” – старый пень на околице Ратного. Прав Артемий Лукич, прав – горячку пороть не надобно! Посмотреть, проследить… Эх, жаль, раньше-то… Не то чтобы про вдовицу забыли, а просто сидела она тише воды ниже травы, и ничего плохого в селе не происходило. Вообще ничего. 
Что и понятно. Пока вести о результатах местного дознания дошли до Юрия. Пока тот их осмыслил, принял решение, подобрал людей… Дело небыстрое! Да покуда еще до Ратного добрались! И всех ли вычислили? Может, еще кто-то есть? Нынче-то, до самой весны, время торговых караванов, такое время, что чужих – проезжих – в селении много, и к каждому глаза да уши не приставишь. Торговцы, что там говорить – сегодня здесь, завтра уехали… Ищи-свищи… 
Та к и не надо за каждым бегать – следить надо за Брячиславой, наблюдать пристально, плотно… Если б раньше так вот следили, глядишь, и не случилось бы всех этих смертей! 
И виноват… Кто? Да сам же и виноват! Совсем нюх потерял, расслабился от спокойной жизни». 
А жизнь-то неспокойной оказалась! Нет, не дадут завистники и враги никакого покоя, и думать нечего! Вся жизнь – в борьбе да с оглядкою – такие вот мрачные времена. И нужно жить, выжить! Ведь он, Михаил Лисовин, не простой человек – сотник. В воинском отношении – второй после воеводы. За многих и за многое в ответе! За гибель своих верных людей, за диверсии…
«Итак, Брячислава… На чем обычно палятся все резиденты, исключая тот случай, когда их просто сдают свои же предатели? На связи. Связники же должны быть, должны, радио-то еще не придумали. И это – живые люди, из плоти и крови, не невидимки какие-то. Значит, их можно и нужно отследить, вычислить. К вдове обязательно своего человечка внедрить, подставить… Как и по осени еще задумано было. Да вот, пока как-то руки не дошли. 
Брячислава… За сорок уже, по местным понятиям – старуха совсем. Однако себялюбивая, сильная, властная. С виду страшна, этакая кабаниха, людей своих в кулаке держит. Какой у нее мотив для предательства? Злоба и зависть. Ну и денежки, серебро – не без этого, вдова – женщина прижимистая, жадноватая. Однако пыль в глаза пустить любит – чтоб соседи удавились от зависти! Все деревенские так… И чем глуше деревня, тем больше амбиций. Главное, “что люди скажуть”, причем это все интерпретируется весьма своеобразно, особенно если личность, так сказать, культурно не развита. От этой вот недоразвитости всякие глупости и происходят. К примеру, взять кредит да купить дорогущее авто, не особенно-то и нужное. Или – последней модели айфон. Зачем это не подростку – тот по натуре такой, вырасти должен, а человеку, вроде бы состоявшемуся, взрослому? А вот тут как раз психология: чтоб соседи от зависти лопнули… И самому приятно – мол, все на его машину глядят и думают: “ах, какой молодец, вот бы и мне такую!” Хотя ежу понятно, что не так все думают, вовсе не так. Большинству до твоего красивого авто или нового айфона вообще до лампочки, а те, кто что-то и думает, так только так: “ишь, наворовал где-то, гадина! Чтоб ее у тебя украли… или сожгли!” Именно так и никак иначе! А все понятия о статусных вещах – от лукавого, рекламщикам для наживы. 
А вот здесь, в Средние века – именно так и есть! Большинство людей – феодально зависимы, по сути – подростки, и статус подчеркивается во всем, начиная с одежды. Социальные лифты редки – разве что война да религия – выбраться из грязи в князи практически невозможно. Родился смердом, так смердом и помрешь, и дети твои смердами будут, и внуки, правнуки… И дай бог, еще в холопы не запродаться, в рабы! 
В системе управления применяются многие социологические теории, в том числе и символический интеракционизм Мида. Наличие даже предполагаемых зрителей (“что люди скажут”) выполняет функцию социального контроля и регулирует принятие решений и все поступки индивида! С Брячиславой – как раз такой случай, да и не только с ней… Что тут говорить – Средневековье! Начало двенадцатого века – самый его расцвет, его еще называют – “высокое” Средневековье, так сказать – классическое. В отличие от раннего, с пятого по десятый-одиннадцатый века, когда феодальные отношения только еще складывались, и от позднего – век четырнадцатый-пятнадцатый, когда кое-где уже пробивались первые ростки капитализма… 
Итак, в этом вот обществе представление человека о себе и своем “Я” начинает складываться на основе представлений других людей. Иными словами, каждый индивид – боярин, князь, смерд – соотносит мнение о себе с мнениями других людей, человек становится тем, каким его видят другие. Именно так все и происходит, согласно теории символического интеракционизма. 
Как видят Брячиславу? Нет, сэр Майкл, не так! По-другому надо сформулировать: как Брячислава считает, какой ее видят окружающие? Та к она себя и ведет… Потому что считает себя могучей, сильной… вроде бы как боярыня или княгиня. Однако вся соль в том, что вдовица-то не боярыня и не княгиня!» 
Как бывший управленец и депутат (там! ), Михаил Андреевич Ратников хорошо знал теорию социальных отношений. Кроме марксистского понятия «классы» есть еще понятие «сословия», как более узких социальных групп, место которых в обществе определяется не только их положением в системе социально-экономических отношений, но и традициями, и правовыми актами… и отношениями людей из других социальных страт.
Вдова Брячислава относилась к только что еще зарождающемуся сословию так называемого «дворянства». Все ее земли – покосы, рощица и две деревеньки в два двора – были пожалованы еще ее покойному мужу, а ныне перешли по наследству к вдове. Таким образом, получается мелкая свободная землевладелица. Крупные – это уже бояре, а дворяне – люди, получающие земли за службу своему сюзерену – как сословие, на Руси еще толком не сформировались. И потому можно с большой долей вероятности предположить, что в душе вдовицы Брячиславы царит форменный когнитивный диссонанс, говоря иными словами – бардак и брожение.
Свободная землевладелица… Несвободные тоже землями владели, тот же Ставрогин получил за свои услуги от князя Вячеслава Туровского несколько деревень, при этом оставаясь феодально зависимым по договору-ряду – рядовичем. Брячислава зависимой не была… Однако и земель у нее куда меньше, чем у Ставрогина! А выпендриться-то хочется, власть да силу свою показать – и чтоб люди так же думали! – в полном соответствии с теорией символического интеракционизма! Возможностей же к подобному выпендрежу – маловато. Кредит не возьмешь! Вернее, взять-то возьмешь – у какого-нибудь знатного феодала, – но тут же потеряешь свой свободный статус и превратишься в феодально зависимого «закупа», продавшего свою свободу за «купу» – землю или деньги.
Отпив кваску, сотник вдруг совершенно искренне подивился причудливому ходу собственных мыслей:
«Эдак, сэр Майкл, выходит, что в современном-то (том!) мире вообще свободных людей нет! Все – феодально зависимые. Либо рядовичи, либо закупы, а чаще и то и другое вместе. 
Ладно… Давай-ка, сэр Майкл, ближе к делу… Понятно, что вдова хочет себя показать. Вопрос: как и на какие средства?» 
Хмыкнув, Михайла подошел к двери и, вызвав секретаря Илью, поставил тому задачу – к вечеру собрать сведения о доходах и расходах вдовы Брячиславы и о ее, так сказать, «статусных» тратах, буде таковые имеются.

* * *

Таковые имелись!
Илья управился с порученным делом задолго до вечера, явился, когда еще даже не начинало темнеть, лишь протянулись по двору длинные синие тени, а яркий краешек солнца выглядывал из-за крепостной стены.
– У купца Артемидия из Смирны в январе месяце куплено десять аршин златой парчи, пять аршин аксамита и шелка – две паволоки. Ценой все… сто плюс полста… плюс десять… всего – сто шестьдесят златников – солидов.
– Ого! – подивился Миша. – Это больше дюжины рабов прикупить можно. Куда больше дюжины.
– Еще не все, господин, – секретарь улыбнулся и снова вчитался в записанные на бумаге расчеты. – В начале месяца февраля… Ничего, что я по-ромейски месяцы? Так в торговых делах принято.
– Ничего, – махнул рукой сотник. – Мне так тоже понятнее… Продолжай.
– В начале февраля месяца на торгу у пристани куплено у туровского купца Никифора…
– Х-хо! – Миша прищурился. – Помню, помню, дядюшка приезжал! Матушкин братец… Дед его на стоялый мед раскрутил, а потом и на винишко грецкое… Ну, да ладно. Так что купила-то?
– Ожерелье с янтарем-камнем ценою в пять златников, браслеты серебряные с зернью – два златника, со сканью серьги – десять кун, еще всякого бабьего товара по мелочи – кушаки, ленты, кольца…
– Значит, всего около двух сотен золотых ромейских монет, я так понимаю? – подытожил сотник.
– Да, все так и сеть. Примерно.
– А доходов?
– А доходов нынче у вдовицы негусто! Едва на треть.
– Ага! – Миша потер руки. Дебет с кредитом не сходится. Расходы больше доходов на две трети! Откель золотишко? Ясно – получено за какие-то дела. Наркотой вдовушка не промышляет, в майнинге тоже не замечена, значит – кто-то дал. За красивые глаза? Ой ли… – Да! Илья, а раньше-то – в декабре, в ноябре… вдовица ни на что не тратилась?
– Нет, господине. Все проверил, всех опросил.
– Значит, деньги у нее в конце января появились! Та-ак…
– День-ги? – услыхав незнакомое слово, вскинул глаза Илья.
Ну правильно, «деньги» – от татарского «денга», это еще через пару сотен лет только…
– Златники ромейские.
– А… Ну да, так и есть – тогда и появились.
– А сходи-ка ты… Хотя нет… Ступай пока. Благодарю за службу.
Михайла хотел было отправить секретаря на пристань, в гостевой дом, к надсмотрщику по торговым делам – тиуну Василию, составить список всех купцов, кто торговал в то время – в конце января. Хотел, да расхотел – слишком уж много народу получалось. Это ж не только самих купцов, это ж всех надо – от приказчиков до самого последнего возницы.
Не-ет, так посланца не вычислить. От вдовицы надо плясать, от вдовицы!

* * *

Обо всем подумал Михайла, а вот о собственной безопасности как-то забыл.
А не следовало бы забывать!
Вечером он собрался было навестить Юльку. Велев оседлать коня, выехал со двора крепостицы. Гнедой жеребец, заржав, застучал копытами по дубовым плашкам, по толстым доскам моста.
Стража только успевала отдавать честь:
– Здрав будь, господин сотник!
– Здрав будь!
– Здрав будь…
– И вам доброй службы, парни!
Миновав мост, Миша повернул налево – там, по неширокой санной дорожке, на окраину, к дому целительницы Настены как раз по пути было.
Подмораживало. Легонько так, хорошо – аж дышать приятно! Скрипел под копытами снег. В синем сумеречном небе одна за другой вспыхивали звезды. Над центральной площадью Ратного, над колокольней, медным сверкающим тазом повисла луна. Не совсем уже кругла – немножко погрызена слева, что означало – февраль-месяц повернул на излом, к весне ближе.
Февраль… Он же – сечень, межень, снежень… Еще лютым звали – из-за метелей и морозов. Правда, в этом году особых морозов не было. Да и снега за зиму намело – аккурат в самую меру. Для озимых хорошо, да и вообще – для землицы. Ну и тепло – даже сейчас, градусов семь-восемь, вряд ли ниже. Так что правы еще и те, что февраль бокогреем звали. Да, подтаивало уж солнце ледок, еще месяц – и страшно станет на санный путь выйти. Тогда уж все – никаких дел, никакой торговли. Распутица, ледоход, никаких дорог – одна грязища! Жди, когда просохнет, когда лед сойдет…
Господи… А ведь скоро и Масленица – весна! У язычников – новый год начинается. Да что там язычники – местные тоже года с первого марта меряют. Двоеверы!
Да и Масленицу не в честь святого Власия празднуют – Велеса-бога славят! Это в церкви придумали – Велеса на Власия заменить… А ведь пройдет такая подмена – пусть и не просто. Время только надобно… Через пять сотен лет про древнее божество и не вспомнит никто. А сейчас еще помнили, еще приносили по урочищам кровавые жертвы. Кто – петуха, кто курицу… а кто и жеребенка… или даже – людей, бывало. Нинея, ведунья – как раз Велесова жрица… И Красава, правнучка ее… Вот ведь тоже замуж никак не выйдет! Сколько ей? Тринадцать? Да вроде бы как… Пора, пора! Да и вообще – скорей бы! Жениха найдет – может, на Михайлу не так пялиться будет. А то ка-ак иногда взглянет… Глазенки блестящие, шалые… Пубертатный период, что уж там говорить – гормоны играют, не остановишь. У Миши тоже играют, но чуть поспокойней, не так… Ах, Юлька-Юлька… И что ж так сердце-то привязалось именно к тебе? Душа по ночам стонет – аж скулы сведет! До осени решили обождать… Да неясно еще, какой ответ будет! Да уж, угораздило же влюбиться в лекарку… Но все же лучше, чем в Красаву… юную Велесову жрицу.
Что-то просвистело совсем рядом, над левым ухом. Не разбираясь, Миша тут же бросил коня вскачь, спешился невдалеке, за кусточками, упал на снег, вытащил из-за пояса ножик… Метнуть – легко, а дальше уж не уйдет вражина – кругом свои, только покричать, позвать…
Однако ж это надо так обнаглеть-то! Считай, на пороге родного дома чуть стрелу не схватил. И, главное, никто этого неведомого стрелка – ни сном ни духом! Интересно, где же вражина схоронился, спрятался?
Вот снова свист! И – шлеп! Длинная стрела воткнулась в толстый ствол росшего неподалеку ясеня – напротив него Миша и ехал только что. И там, в стволе, уже торчала стрела… только потолще, странная… И вообще – странно. Чего это стрелок по деревьям-то бьет? Тренируется?
Или… Да господи – это не древко стрелы толстое – это пергамент намотан. Весточка! Считай, телеграмма. Интересно, от кого? Подойти, глянуть? А вдруг… Хотя если б хотели убить, так попали бы.
Кто ж такой меткий и незаметный? Лешаки, вестимо дело. Камуфляжники, местные ниндзя, тайные стражи земель Журавля, ныне служащие… Да кому они только не служат! Кто-то – новой власти, такому же лешаку Глебу, кто-то – бывшему старосте Торопу, а кто-то – и сам по себе, в наемники подался. У кого золотишко есть – тот и нанять может. В том числе и посланец князя Юрия. Запросто.
Да где же тут…
– Стой, кто идет! – мимо пронеслись отроки Младшей стражи. Явно кого-то ловили…
Миша поспешно выбрался из сугроба, внимательно осматриваясь, погладил по гриве коня, позвал…
– Эй, парни! Что тут у вас?
Кто-то остановился, судя по гонору – старший:
– Здравия желаю, господин сотник! Старший урядник Грем.
– Грем?
– Гремислав из рода рыбака Язя. Осмелюсь доложит – услыхали в зарослях подозрительный шум. Проверяем.
– Добро…
Вскочив в седло, сотник подъехал к ясеню и выдернул стрелу… Хорошо, что луна светила. Никакого фонаря не надобно! Однако все же послание толком не прочитать… Ладно, дома…
– Старший урядник Грем!
– Слушаю? – тут же обернулся парень.
– Сыскали кого?
– Неведомый, похоже, в лесу скрылся. Теперь уж не отыщем – спугнули.
– Ну и ладно. Давай, прекращайте все – и на службу.
– Есть прекратить…
Грем убежал в темноту… Послышался громкий голос:
– Прекратить поиски! Всем вернуться.
– Есть – вернуться!
– Есть!
– Есть…

К Юльке Миша сегодня уже не пошел – да та и не ждала, точно ведь о встрече не договаривались, сотник обещался как-нибудь заглянуть вечерком.
Вернувшись домой, в «канцелярию», Михайла велел дежурному зажечь свечи. Стряхнув снег, скинул верхнюю одежду и сапоги… Уселся к растопленному очагу, вытянув к огню ноги. Развернул грамотку…
«Завтра с утра буду ждать там же, на заимке. Богом молю, приезжай. Есть важный разговор. Бью челом – твой друг К .».
«К» – Костомара…
Или – подстава?
Да вряд ли, все сходится – тайна, заимка, друг, посланный с запиской лешак…
Видать, и впрямь что-то важное… Вообще, с Костомарой хорошо бы наладить более или менее регулярную связь, об этом в прошлый-то раз как-то не подумали, а зря!
Взять завтра с собой верных отроков? Впрочем, там и так – седьмой пост. Вот пусть туда особую смену и поставят – не залетчиков, не ротозеев каких-нибудь.
Встав, Миша прошел через сени к выходу, к крыльцу:
– Дежурный по страже кто нынче?
– Полусотник Архип, – доложил страж.
– Зови-ка!

* * *

На седьмой пост стражников выставили надежнейших, когда Миша выехал на заимку, стражу несли старший урядник Велимудр и унот Глузд. Последний напросился лично, обещав приложить все усилия для несения караульной службы «с достоинством и честью». Ну, куда ж его девать? Взяли.
– Все спокойно, господин сотник, – доложил вышедший из кустов наперерез сотнику Велька. – На заимке очаг затопили, похоже, что засветло. Второй час дым идет.
Время в ту эпоху неизменным не являлось, часы делились на летние и зимние, дневные и ночные. Зимние дневные часы были короче ночных, летом, соответственно, наоборот. В полном соответствии с законами физики – летом предметы от жары расширялись, в том числе и дневные часы растягивались.
Миша усмехнулся и искоса посмотрел на стража:
– А Глузд где?
– Унот Глузд несет службу в секрете, – доложил Велимудр. – Замечаний нет.
– Ну, пусть несет, – сотник махнул рукой и улыбнулся. – Так говорите, второй час топят?
Привязав коня у невысокой – от зверя – ограды, Михайла пригнулся и, толкнув висевшую на кожаных петлях дверь, спустился в дом.
Очаг уже протопился, волоковые оконца были закрыты дощечками, а на столе горела свеча. Костомара сидела на лавке в длинной зеленой тунике и узких штанах, стройненькая, легкая и обворожительно красивая. Глянешь – совсем еще девчонка, никак не скажешь, что за тридцать уже.
Узкое лицо, тонкий аристократический нос, золотистая кожа. В меру наложенная косметика – белила, румяна, сурьма – серебряное ожерелье на шее, волосы же стянуты серебряным с чернью обручем – вдова не любила косы.
– Входи, Михаил! – завидев гостя, женщина поднялась навстречу. – Рада видеть тебя, друже.
– И я рад…
Друзья обнялись и расцеловались. Так, именно что по-дружески. Так и разговор сразу пошел деловой.
– Времени у нас мало, – сверкнула зелеными очами вдовица. – Потому сразу все обскажу, вокруг да около топтаться некогда. О Торопе речь пойдет. И о людях его, лешаках… Сбитню хочешь?
– Насчет Торопа не удивила, – скинув шапку и полушубок, сотник присел к столу. – Эх, надо было удавить гниду! Знали ведь все, что будет воду мутить… А сбитню налей, пожалуй… Вот, благодарствую!
– На здоровьице, – Костомара ловко разлила недавно приготовленный сбитень – сладкое медовое питье с пряными травами.
Выпила и сама, согнала с лица улыбку:
– Удавить Торопа – лишнее. Я против была. Не будет его – найдется другой. А этого гада мы хотя бы знаем. Знаем, что от него ждать.
– Понятно… А вкусен сбитень!
– Покойный муж мой любил…
– Так что Тороп?
– Предложение мне сделал, – поставив кружку, усмехнулась вдова.
Миша с удивлением вскинул брови:
– Неужто замуж позвал?
– Ага, пошла б я! Нет… – прищурившись Костомара качнула головой. – Иного рода предложение поступило… От которого, мыслю, и отказаться-то нельзя. Ну, слушай…
И впрямь, бывший староста сделал вдове предложение, от которого невозможно отказаться. А именно: примкнуть к комплоту – заговору – против нынешнего старосты, кикиморника Глеба. Дать своих людей для «общего дела». Ежели ж не даст, то…
В противном случае вдове были обещаны всяческие невзгоды, и к этим угрозам следовало отнестись весьма и весьма серьезно, ибо за Торопом все еще стояла немалая сила. Опасно было ссориться, да что там опасно – нельзя! Сотник это понял сразу… и даже угадал, что за сила…
– С Торопом против Глеба, да… Бояр пинских прижали – кованой рати не будет. Кто остается? Юрий-князь далеко, да и на Ратное больше отвлекся… Тогда – чарторыйские бояре! Осмелели у себя-то в медвежьем углу! Торопу серебро шлют, сеют смуту. По-прежнему хотят потихоньку заграбастать Погорынье себе.
– Умный ты, Миша…
– Да тут особого ума не надо – расклады-то все известны. И не тебе с чарторыйцами ссориться!
Допив сбитень, сотник исподлобья взглянул на вдовицу:
– Надеюсь, не отказала?
– Не отказала… Но и прямо «да» не сказала!
– Эх, любите вы, женщины, наводить тень на плетень. Но в данном случае – правильно.
– Так что делать-то? – Костомара взглянула на Михайлу с надеждой.
Сотник улыбнулся и успокаивающе погладил вдовушку по руке:
– А вот сейчас и подумаем! Не зря ж встретились… Говоришь, людишек Тороп просит? Не дать нельзя – лешаки будут вредить… Не дай бог, мельницу твою спалят…
– Грозились уже!
– Дать – тоже не выход, – продолжал рассуждения Миша. – Об этом рано или поздно узнает Глеб, примет меры…
Костомара с досадой скривила губы:
– Так что же делать-то?
– Людей Торопу не давать! Но – по веской причине! Самой, мол, нужны – пришлые разбойники одолели… Разбойниками я своих людей пошлю.
– Ой, Миша… – с сомнением протянула вдовица.
– Да все нормально будет, – Михайла потянулся к кружке. – Ты список, что там у тебя пожечь-пограбить – ну, для вида – составь. Вот, прямо сейчас…
– Ага… – красотка вытащила из сумы-калиты нарезанные кусочки бересты, сняла с пояса писало. Задумалась, покусала губу. – Да, Миш… Если я твоих людей попрошу… ну, кое-кого из моих врагов убрать…
– Надо – уберут, – спокойно заверил сотник. – Сделают все, что ты скажешь.
– Вот и славненько!
Вдовушка явно повеселела, печать невеселых дум слетела с ее чела, как и не было, блеснули изумрудно-зеленые очи…
Встав, красавица сняла с головы обруч, затем – ожерелье, быстро стянула туники… верхнюю… нижнюю… Золотисто-каштановые локоны рассыпались по плечам, качнулись тугие груди…
– Миш… ну ты бы обнял меня, что ли…
Ну, и кто ж тут устоял бы?
Полетела одежда по сторонам, заскрипела лавка…

Прощаясь, договорились, если что – слать гонцов на заимку. И подать знак, чтоб издалека виден был – дым. Соломенный, белый… Заметят на седьмом посту и тут же доложат. Также и со стороны Костомары будут за заимкой приглядывать.
Разбойничать сотник послал полусотника Архипа – одного из немногих, которому доверял как себе. Воинов в ватагу Архип подобрал лично, так же и выбрал оружие. Половецкие шлемы, личины-маски, кожаные панцири с бляшками, рогатины, секиры, луки… И никаких арбалетов – это оружие могло вызвать весьма нежелательные ассоциации с Ратным.

* * *

Что касаемо тайного агента – Брячиславы, то «рабочее совещание» собрали по традиции – в баньке. Опять же, у воеводы, деда Корнея Агеича. Помимо Миши и деда присутствовали лишь особо доверенные лица: староста Аристарх Семеныч, немой Андрей и «представитель общественности» – Кондратий Сучок. Что касается Тимки Кузнечика, который тоже был в курсе всех невеселых событий, так его в баню никогда и не звали – маловат еще. С Тимофеем Михайла потом переговорил отдельно.
Особо в баньке не веселились, парились так себе – разговоры все больше шли мрачные. Слишком уж многие погибли – и, главное, разом!
Решили: плохо это, что о Брячиславе как-то уж подзабыли. Ну да, тихо сидит… или – сидела, до поры до времени. А в последнее время…
– Так ты, Мишаня, думаешь, это ее рук дело? – Корней Агеич подкинул парку.
Сотник переместился на полке пониже, на приступку, и так уже от жары да пара уши в трубочку сворачивались:
– Думаю, да. Но поди докажи! Последить за ней надо пристально.
– Вот именно – пристально, Миша! И про пень не забывать…
За пень сотник немного обиделся:
– Ну, положим, не забываем…
После недолгих размышлений все собравшиеся пришли к такому же вывод, что и Михайла: следить за Брячиславой надо «изнутри».
Один человечек уже при вдове имелся, правда, в невеликих чинах – челядинка, только она, конечно, ни в какие хозяйкины дела посвящена не была, что видела, о том и доносила, да и ума, честно сказать, невеликого. Так в «резиденты» нужен был кто-то другой, челядинку же предполагалось использовать для связи…
По внедрению же виделось два пути: первый – подставить своего человека и второй – завербовать кто-то из тех людей Брячиславы, которым она вынуждена хоть в чем-то довериться, которые хоть во что-то посвящены. Это, конечно, трудно, но того стоит!
– Так наших-то, деревенских, она всех знает, – высказав дельную мысль, Сучок перевел глаза на немого Андрея, который разводил руками и что-то мычал.
Как ни странно – все его поняли.
– Не, Андрей, в соседних деревнях тоже искать не след, – отпив квасу, тут же возразил дед. – Откуда мы невест-женихов берем? Из чужих деревень, соседних. Так что выходит, они нам уж и не чужие! У кого – кум, у кого – сват, у кого – племянники… У Брячиславы – тоже. Не-е, не годится это… Слышь, Мишаня! Может, у дружка твоего, Ставрогина, людей попросить?
– Не даст, – с ходу отмел Миша. – Он еще за Варвару не отошел… Да и не так много у него людишек – самому нужны… Да хватит уже кидать-то! Скоро сваримся тут!
– Ай, Мишаня, любишь ты в холоде мыться! Чего щуришься-то?
Сотник улыбнулся:
– Насчет людишек… пришла вдруг одна мысль. Не у Ставрогина спросим – чуток поближе…
– Так там все знакомые!
– Все – да не все, – отмахнулся Михайла. – Найдем и незнакомых. Если хорошо поискать… Тем более кое-кто там нам должен…

* * *

Через пару дней глава «разбойной ватаги» Архип оставил на заимке весточку – с седьмого поста увидели белый дым, передали начальнику караула. В записке говорилось о том, что часть оговоренного «разбойства» уже исполнена, за что заинтересованное лицо выражает самую искреннюю благодарность и просит пока что «лесных татей» не убирать – пущай еще побеспредельничают, дабы у кое-кого никаких сомнений не осталось.
Чтоб видел Тороп – всерьез забижают вдовицу, и людишек ей отдавать – некого. Ну, разве что одного-двух…
Миша тут же набросал ответное послание, в котором попросил прислать «для одного важного дела» хоть кого-нибудь. Главное условие: чтоб был чужаком и что-то соображать мог, возраст и пол значения особого не имели. Сего человечка – как жест доброй воли – надлежало как можно скорей прислать на заимку. И пущай там сидит, ждет, солому в очаге палит…
Седьмому посту строго-настрого было приказано – тотчас же доложить, ради того доклада караульщику разрешалось даже пост на время покинуть. А что там, на этом посту, и делать-то? Разве что за дымом на заимке следить.

Ответный дым появился быстро. Доложили. И сотник тут же вызвал Ермила:
– Отправишься нынче с сеном… На седьмой пост.
Отрок улыбнулся:
– На седьмом посту корову завели, господин сотник?
– Шутник, – Михаил хмыкнул – он вообще благоволил людям с чувством юмора, и Ермил был как раз из таких. И чем старше становился отрок, тем больше проявлял склонность к иронии и самоиронии – одному из признаков ума.
Да Миша и сам любил пошутить:
– Корову не корову, а козу ты оттуда заберешь! Да смеюсь, что ты глаза вытаращил! Не знаю, кого, но заберешь… кто там, на заимке, будет. Привезешь в крепость, на хоздвор, тайно… Проводишь сразу ко мне! И чтоб без лишних глаз.
– А! – сверкнул глазами парнишка. – Теперь понятно, зачем сено туда-сюда возить. А где его взять-то?
– Воз приготовлен уже. На хоздворе ждет. Так что отправляйся немедля!
– Слушаюсь, господин сотник.
Через пару-тройку часов Ермил уже стучался в двери:
– Разрешите войти?
– Вошел уж… – Сотник отвлекся от кипы разбросанных по всему столу бумаг, в большинстве своем – чисто хозяйственных, но попадались и жалобы, к примеру… А впрочем, черт с ними, с жалобами – тут дела пошли куда интересней!
– Ваше задание выполнено, господин сотник! Привез я вашу… хм… козу… Тайно и без лишних очей.
– Молодец! Ну веди же… кого ты там привез…
Хитровато щурясь, отрок обернулся и махнул рукой:
– Ну, заходи. Гостьей будешь.
Гостьей…
Дверь распахнулась шире, и на пороге показалось непонятное существо в длинном толстом халате почти до самых пят, белых войлочных сапогах с загнутыми носами и такой же шапке. Так обычно ходили в половецких степях… или еще подале!
– Однако! – удивленно прищурился сотник. – Ну, Костомара… А вообще-то – сам же просил чужого. Вот, получай. Уж точно – не свой.
Сняв шапку, существо поклонилось… и резко вскинуло голову, дерзко сверкнув золотисто-карими, сильно вытянутыми к вискам глазами! Золотые волосы упали на лоб…
– Здрав будь, князь!
– Не князь я… – Михаил дернул шеей.
Блондинка! Смуглая кареглазая блондинка, с легкими монголоидными чертами. Симпатичная, вполне… Возраст же…
– Тебе сколько лет, дева?
– Я родилась в лето белых трав, господин.
Ясно! Сама не знает. Ну, обычное дело. На вид где-то эдак… Шестнадцать, может двадцать… поди разбери. Личико чуть скуластое, губы пухленькие, зубки белые…
– А зовут-то тебя как?
– Генюльчалан.
– Ка-ак? А можно короче? Скажем – Геня?
– Старая хозяйка Ланой кликала. – Обиженно дернулись ресницы, лицо же осталось непроницаемые, словно у каменной бабы.
– Ну, Лана так Лана, – Миша махнул рукой. – Садись вон к столу, потолкуем… А ты, Ермиле, ступай… Благодарю за службу!
Отрок вытянулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
– Ты раздевайся, дева. У нас тепло.
Разминаясь, Миша прошелся по горнице, подошел к окну, глянув на затянутое темными снеговыми тучами небо. Ну что ж – февраль, он февраль и есть. Интересная эта Лана, или как там ее… Гелюн… Гелун… Ну, лишь бы была умна, а не так, как та челядинка, от которой толку практически ноль. Будем надеяться, Костомара абы кого не прислала… Ну…
Сотник медленно повернулся… и закашлялся. Сбросив с себя всю одежду, Лана сидела на скамье абсолютно голой и исподлобья смотрела на своего нового хозяина.
– Ты что это? – грозно нахмурился Михайла.
– Господин, ты сам приказал раздеться…
Ну вообще-то – да. Только не это имел в виду…
– Не до конца… Одевайся!
– Поняла, господин…
Вскочив с лавки, девушка послушно натянула узкие штаны и тунику. Потянулась за халатом…
– Ты еще шапку надень! – хмыкнул молодой человек. – Да не надо ж! Шучу! Есть хочешь?
– Да, господин.
По велению сотника из столовой вмиг принесли разного рода кисели, пироги, кашу, даже щи с мясом…
Девчонка не стеснялась, уплетала за обе щеки, правда – недолго, насытилась быстро. Не доев пирог, погладила себя по животу и сытно рыгнула:
– Уф-ф! Наелась. Спасибо тебе, господин.
– Кваску?
– А кумыса нет?
– Нет, кумыса нет, – Михаил весело рассмеялся – ему начинала нравиться непосредственность гостьи… или рабыни, наложницы… Как и сказать?
– Ты знаешь, зачем тебя прислали?
Вскочив, Лана поклонилась в пояс:
– Исполнять любое твое желание, мой господин! Я теперь у тебя навсегда. Подарок!
Сотник подавился квасом…
– Так старая хозяйка сказала, – еще раз поклонилась дева. – И еще сказала, что ты – хороший и добрый.
– Вот, значит, как… Хороший и добрый, – поставив кружку на стол, Михайла махнул рукой. – Да брось ты кланяться! Скажи лучше, откуда так хорошо русский знаешь? Ты ж из степи?
– Из степи, – вытянутые к вискам глазищи на миг затуманились, словно бы в них сейчас отразилась великая бескрайняя степь, полная пряных запахов трав и скрипа колес половецких кибиток.
– Из степи… – еще раз – уже шепотом – повторила Лана. – Я – из рода «желтых» кыпчаков. У вас говорят – «половые», «половцы». Моя матушка была из Рязани. Пленница, наложница… Я ее плохо помню.
– Рано умерла?
– Убили… Слишком строптива была. Не понравилась старому хану – вот он и велел содрать с нее кожу. Живьем. Потом набили кожу соломой – сделали чучело, отпугивать от вежей птиц. Я часто приходила, когда обижали… прямо к этому чучелу… к матушке… Она как живая была…
– Одна-ако…
Бесстрастное лицо степнянки, казалось, не выражало никаких чувств. Вот только глаза вдруг сверкнули… недобро так, дерзко, с вызовом…
– И потом ты отомстила, – негромко промолвил сотник. – Когда подросла.
– Да, – девушка спокойно кивнула. – Когда старый хан призвал меня к себе на кошму, я воткнула ему в сердце заколку! Потом сбежала… прихватила с собой мать – так по траве и тащила. Похоронила, сожгла. Там, у костра меня и взяли. Не наши. Каракыпчаки – «черный» род. Я царапалась, отбивалась… Стегали камчой, потом продали туровским купцам. А они – хозяйке. Хозяйка – славная, не била. Только велела теперь тебе служить. Ты приказывай, господин. Я все сделаю.
– Хорошо, – поднявшись на ноги, задумчиво протянул Миша. Прошелся, искоса посматривая на девчонку. Вот ведь судьба…. Вообще, можно ли ей доверять? Хотя выбора-то нет. Впрочем, выбора нет, а теория управления есть! И там ясно сказано – человека всегда нужно замотивировать. Способы разные – в том числе и шантаж, страх… Но лучше, если человек сам будет действовать не из-под палки… Эта, похоже, та еще штучка! Прикидывается согласной на все, а глазищи-то сверкают, да… И что-то же она хочет! Цель-то какая-то в жизни должна быть. Если не полная дура, конечно. Впрочем, впечатления дурочки она явно не производит. Скорей, наоборот…
Усевшись, сотник посмотрел девчонке в глаза и прямо, без всяких обиняков, спросил:
– Ты чего хочешь-то?
– Есть хотела… и пить, – улыбнулась Лана. – Теперь, спасибо тебе, не хочу. Еще иногда мужчину хочется…
Тут Миша перекрестился:
– Тьфу! Мужчину ей подавай! Я ведь в глобальном смысле спрашиваю. Как ты жить-то дальше думаешь?
– Я не думаю, господин, – тихо отозвалась девушка. – Я не знаю.
«Не знает она… А кто знает? Хотя да – откуда ей знать? Как она вообще может хоть что-то планировать, когда полностью зависит от других? И вообще, сэр Майкл, вы зачем к девчонке пристали? Зачем в душу ей хотите заглянуть? А вот именно так – в душу! Ниточки отыскать, за которые потянуть можно, – это для дела предстоящего важно, очень! А как их отыскать, коли девка-то вон, в себе замкнулась, как в коконе… Хотя вот, про мать рассказала, и про хана… Нет, все же надо к ней в душу влезть, надо. И как можно скорей, время не терпит. И еще одно… Отношения строить сугубо официальные, так сказать, договорные… Не хватало еще и впрямь наложницу под боком заиметь. Юлька покажет наложницу! Да и вообще, неэтично это как-то…» 
– В общем, слушай меня, дщерь! – сурово промолвил Михайла. – Ложе с тобой делить я не собираюсь, у меня невеста имеется. Поняла?
– Поняла, – половчанка неожиданно улыбнулась, показав крепкие, чуть кривоватые зубы. От этой вот кривоватости было в улыбке ее что-то обаятельное, непосредственное, детское…
– Иисус запрещает вам иметь несколько жен, – вполне разумно продолжала девчонка. – И порицает наложниц. А наш Тенгри – разрешает.
– Так ты не христианка?
– Нет, – Лана повела плечом. – Я молюсь Отцу Неба. Но почитаю и Иисуса Христа.
– Хорошо. Хочу поручить тебе одно важное и опасное дело… – Взяв кувшин со стоялым медом, Миша плеснул по кружкам. – Но сначала – выпьем…
– Как скажешь, господин…
Девушка, похоже, запьянела уже с первых глотков… Заулыбалась, сдула упавшую на глаза челку… Даже осмелилась спросить:
– Так что за дело, господин?
– Скажу, – сотник спрятал улыбку. – Но сначала все же и ты мне скажешь: ты хочешь обратно в степь?
– Нет! – выкрикнув, Лана покусала губы. – Там меня никто не ждет. Да я и сама там – никто. Как и здесь…
– Славно, – кивнув, Михайла вновь поднялся на ноги и взял с полки резную шкатулку с принадлежностями для письма – бумагу, чернильницу, гусиные перья…
Половчанка смотрела на все это вроде бы бесстрастно, но глаза-то сверкнули! Заинтересовалась, ага!
– Сейчас мы с тобой составим договор – ряд, – усаживаясь, спокойно пояснил сотник. – О всей твоей дальнейшей жизни. Да, ведаешь ли ты грамоту?
– Нет, господин, – гостья непритворно вздохнула и тряхнула упавшей на глаза челкой. – Не ведаю, – с сожалением повторила девушка. – Но очень хочу научиться.
– Хочешь – научим, – разложив на столе лист желтоватой бумаги, сотник взял в руку перо и обмакнул в чернила. – Ряд сей составлен в том, что дева половецкая именем Лана обязуется служить сотнику Михаилу, Фролову сыну, Лисовину, бояричу Ратному во всех его делах. Взамен же боярич Михаил Лисовин обязуется… Короче, платить тебе буду по три куны в неделю. По окончанию же задания – получишь еще тридцать. И если пожелаешь, можешь и дальше служить у меня… Но для этого я должен знать, что ты умеешь делать?
– Все, господин! – Ах, как сверкнули глазищи!
– Подробнее!
– Могу ублажать мужчин. Еще могу бить из лука… очень даже метко… Метать нож… аркан… С лошадьми управляться, долго-предолго скакать на коне…
– Молодец! – довольно кивнул Миша. – Тогда сговоримся. Будешь у меня в рядовичах. Где тебе жить, потом разберемся, но без крыши над головой не останешься. Голодной тоже не будешь… Одной тебе свободу не потянуть, а я неволить не стану. Но – службу потребую!
– Я готова, господин! Прикажи, я исполню все.
Девчонка явно обрадовалась – это было видно.
Щечки раскраснелись, засияли глазки, да и губки то и дело растягивались в улыбку, несмелую и несколько смущенную. Видать, давненько никто не делал ничего хорошего для этой степной девы.
– Теперь о деле, – сотник глянул на Лану со всей возможной серьезностью. – В самое ближайшее время поступишь в услужение к некой вдове Брячиславе. На самом же деле – будешь служить мне.
– Я поняла, господин.
– Предупреждаю – человек она недобрый и недоверчивый, – продолжал инструктаж сотник. – Ты должна ей понравиться! Войти в доверие. И за каждым ее шагом следить. Следить и докладывать – обо всем подозрительном. О том, что творится у вдовы на усадьбе. Обо всем, что скрыто от чужих глаз. Ты – новенькая, со двора тебя отпускать какое-то время не будут. А коли ты со двора ни ногой, так не будут тебя и стесняться. Притворись, что по-русски ты понимаешь плохо, едва-едва… Сможешь?
– Конечно, мой господин, – девушка вскинула очи. – Как я буду тебе сообщать?
Молодец! Соображает девчонка, вопросы задает правильные.
– Там есть челядинка одна, Верунка. Она всегда по воду ходит, дальше заднего двора ее не пускают, в горницы не вхожа. О тебе она будет знать, но! Разговаривать с ней ты должна… ну не то чтобы незаметно, но как бы вдруг, невзначай…
– Как бы случайно?
– Так. Верунке я о тебе скажу. Через нее и будешь передавать все, что вызнаешь. Особенно интересуют чужие люди. Особо на рожон не лезь.
– Рожон… Это копье такое?
– Осторожнее, говорю. Вот что!
Внедрили Лану легко и просто. Знали, что вдова Брячислава падкая на всякую дешевизну, а уж купить молодую рабыню за три-четыре гривны – в треть общепринятой цены – это ж дорогого стоит!
О дешевой распродаже вдове сообщила челядинка Верунка, девчонка лет пятнадцати, на которой лежали все заботы по двору – таскать воду, колоть дрова, топить баню. В господском же доме печи топила иная челядь, Верунку туда не допускали, и к руке госпожи дева прикладывалась только во дворе, куда вдовица вальяжно спускалась с крыльца – присмотреть за слугами да дать всем жару! Заодно любила хозяйка и последние сплетни послушать. А где в Ратном главный источник сплетен? Правильно – у общественного колодца, где «женсовет» собирается. Старостиха, да жена Чумы, да все прочие…
На усадьбе вдовы и свой колодец имелся, однако использовали его редко – чтоб не обмелел. Зачем свое-то, когда общий имеется – за бесплатно. А что далековато ходить – так Верунка-челядинка девка здоровая, кровь с молоком! Что ей эти кадки?
Брячислава спускалась во двор не рано, ближе к обеду, а уж потом, усевшись в сани, ехала в церковь – к обедне…
Вот и сейчас спустилась…
Завидев хозяйку, засуетились, забегали по двору слуги – мели снег, складывали колотые дрова в поленницу, перекрывали на старом амбаре крышу…
– Да кто ж так стропила-то ведет? – зычный голос вдовушки гремел на весь двор, и еще на улицу долетало. – Да вы ж мне всю крышу испоганите, аспиды!
Своих мужиков для крыши не хватало – вдова наняла артельщиков, чем была очень недовольна. Их же не измордуешь никак, не накажешь! Разве что выгнать – но тогда зачем было и нанимать? Ругать, правда, можно – вот и ругала. Хорошо так ругала, на совесть!
– Ах вы, псинищи, пни стоеросовые, гады ползучие… Да чтоб у вас руки поотсыхали, хари полопались, чирии на задницах вздулись!
Покончив с артельщиками, Брячислава зорко оглядела двор.
– Это кто же поленницу клал?
– Мы, матушка, – оторвавшись от дел, две холопки разом поклонились.
– Заразы! Не видать, что криво? По семь плетей всем! Акинфий, запомни…
Купленный с год назад обельный холоп Акинфий – плечистый чернобородый мужик с тупым взглядом – исполнял при вдовице функции палача и еще кое-какие, как злые языки поговаривали. Вся дворня его ненавидела и боялась.
– Ужо, матушка, запомню.
– Верунка! А подь-ка сюды, тля! – спустившись во двор, хозяйка уселась на пень для колки дров и протянула руку для поцелуя. – Чего там интересного-то болтают?
– Про пожар говорят матушка… Еще про погоду болтают.
– А про купцов? Еще-то понаприехал кто?
– А! Про купцов! – вспомнила Верунка. – Людо-та – гость торговый приехал. По пути, с обозом. Людишек на продажу везет. В Туров.
– Людишек? – насторожилась вдовица, вполне справедливо полагавшая, что, чем больше зависимых людей, тем больше и уважения. – А что за людишки-то? Небось, дороговато?
– Да разные, матушка, есть… Слыхала – и за три гривны…
– Три гривны? – Брячислава явно заинтересовалась, тем более – гривны-то у нее имелись. – А что так дешево-то? Небось, косые все да кривые. Або малы еще… Одначе три гривны… Акинфий, живо запрягай! Прокатимся-ка на пристань, глянем.

Вот так вот Лану и купили. С заявленных четырех гривен вдовица сторговалась до трех и тому была несказанно рада. Правда, прежде, чем начать торговаться, все же спросила: с чего такая цена?
– По виду девка здоровая… правда, тоща больно. А ну-ка, покажи зубы! Покажи, говорю, тварь! Так что с ней не так-то?
– Ой, голубушка… – подольстился купец (старый знакомец Миши). – Вижу, ни в чем тебя не проведешь! Цена такая, потому как девка-то по-нашему едва-едва понимает. Учить надо!
– Ну, это ничо, это мы научим… А что едва понимает – так и славно же! Давно я такую служанку хотела.
По приезде на двор новую рабыню первым делом выпороли. Прямо в амбаре раздели да разложили…
– Эк, тощая какая!
Порол, как водится, Акинфий, хозяйка стояла тут же, уперев руки в бока, и считала удары…
– Один… два… Посильней давай, не волынь!
Ухмыльнувшись, Акинфий ударил сильней, распоров кнутом кожу. Брызнула кровь, девчонка дернулась и закричала.
– Да не так сильно, аспид! – взволновалась вдова. – Хребтину ей перебьешь – с кого я три гривны вычту? Давай еще разок… Ап! Ишь, дергается… Ладно, на первое время хватит.

Так вот и оказалась половчанка Лана на Брячиславовой усадьбе. Вроде как «спальная девушка», как у бояр – то вдовушке было приятно. Новая рабыня прибиралась по дому, пряла, топила печи и выполняла все хозяйкины прихоти по принципу – принеси-подай-сделай. Спала юная челядинка за печкой, на сундуке…
К новой домашней рабыне Брячислава быстро привыкла, вдовушке понравилась ее покорность – бей, сколько хочешь, за волосы таскай – просто опустит глаза да терпит… Не как иные! И еще очень хорошо было, что юная половчанка плохо понимала по-русски, при этом оказалась весьма сообразительной – отведав пару раз плетей, быстро научилась понимать хозяйские приказания.
Все делала Лана: и в бане хозяйку мыла, и волосы расчесывала, и на ночь пятки чесала, и все обиды терпела старательно, с бесстрастным, как у каменной бабы, лицом.

* * *

О появившемся вдруг связном Мише доложил Ермил, почти полностью посвященный во все дела сотника. Совсем-то уж никому не доверять – нельзя, в одиночку ничего не сделаешь, так что не зря в управленческой науке делегирование полномочий придумано.
– По виду – приказчик. Не молод уже, лет, может, тридцать, – явившись в «канцелярию», докладывал юноша.
Не на пороге стоял Ермил – сидел с бояричем за одним столом, вкушал вечернюю трапезу. По здешним меркам, довольно скудную, надо сказать, – Михайла во всем любил умеренность. Две миски киселя – овсяный, «белый» и из сушеных ягод, «красный», каша из полбы с тушеным мясом, рябчик в собственном соку, ушица из белорыбицы да полкаравая хлеба. И все! А чего на ночь глядя наедаться-то?
– Зовут Захода, сын Иванов. Приехал еще третьего дня, с обозом волынского купца Еремея Мирохина… – хлебнув сбитня, продолжал отрок. – Мирохин из Киева едет, этот же по пути, в Овруче, пристал. Ну, как многие – заплатил купцу подорожные до Турова. Пояснил, что хозяин – купец Окладников из Овруча – послал его в Туров по одному важному торговому делу.
– Ну и в чем здесь криминал? – усомнился Миша. Заметив удивление собеседника, тут же пояснил: – Говорю, чего подозрительного? Многие так и делают. Пока зима – сговариваются, ездят. К лету, глядишь, и товар готов. Грузи на ладью да вези, куда хочешь. Ведь так?
Ермил тряхнул головой, отбрасывая упавшую на глаза челку.
– Так – да не так, господине. Сегодня с утра мирохинский обоз отъехал, а Захода, вишь, задержался. Сказался больным!
– Ну… бывает… Поправится – дальше поедет. Обозов до весны еще полно будет! Да и так… с нашими может…
– В заезжем доме ему Юлию посоветовали – мол, вылечит враз…
– Так-так… И что? – насторожился сотник. – Ходил он к ней?
– В корчме сказал, что ходил, дескать лучше ему сразу стало… Однако сама Юлия в глаза сего приказчика не видала! – поставив кружку на стол, отрок сверкнул глазами. – Выходит – соврал! Зачем?
– И зачем же? – взяв нож, Миша разрезал на квадратики «белый» кисель. – Ты кушай, Ермил, не стесняйся! Ушицы, вон, похлебай – вкусная.
В те времена отдельных тарелок не полагалось, хлебали из одной миски…
– Да я ем… – Отрок опустил ложку в горшок с ухой-белорыбицей и задумался. – Мыслю так: Захода сноровку остался, лишь сказался больным. Надобно ему здесь с кем-то встретиться. Уж не с Брячиславой ли?
– Так он с ней мог и раньше…
– Нет, не мог. Брячислава на свой двор обозных звала – товары смотрела. А что там чужому приказчику делать?
– Верно – нечего. А в сумерках по селу просто так не пройдешь – стража… – протянул сотник. – Да и собаки за каждым забором. Незаметно при всем желании не получится. А теперь можно… Что-нибудь для будущих покупок у вдовы на усадьбе приглядеть.
Ермил восхищенно округлил глаза:
– Так и есть, господине! Этот Захода уже спрашивал на заезжем дворе – у кого можно дегтем разжиться? Подсказали… Так он отмахнулся, сказал, мол, сговорился уже с некой хозяйкой, вдовой…
– А что, Брячислава дегтем занимается? – теперь уже удивился Михайла.
Отрок пожал плечами:
– Ну да. У нее же рощица березовая на старой меже. Чего б не гнать?
Дегтем в те времена смазывали конскую сбрую, чтоб не дубела на морозе, еще делали юфть, вообще – применяли в кожевенном производстве. Сапог, правда, еще не смазывали, а вот тележные оси, чтоб не скрипели, – бывало. Но только богачи – выпендривались. Стоил деготь недешево, на одну кадку около тридцати берез уходило.
– Так и дед мой. Корней Агеич, деготь выкуривает… – припоминая, сотник наморщил лоб. – И Сучок – дядько Кондратий. Они по многу гонят, не как вдова! И цена у них всяко ниже. А приказчик, вишь, со вдовушкой уже сговорился! Себе в убыток? Или тут какой иной интерес?
– Вот и я о том, господине!
– Завтра с утра покажешь мне этого Заходу… Поглядим, что там у него со вдовой…

Захода, Иванов сын оказался высоким мужчиной с кудрявой светлой бородкою и карими, слегка навыкате, глазами. Приятное лицо, улыбка – самая обаятельная, да и вообще – со всеми держит себя приветливо и дружелюбно. Ну именно таким приказчик-менеджер и должен быть – коль заработать хочет да в купчины – торговые гости – выбиться. Впрочем, и шпион – точно так же, людей к себе располагать просто обязан.
Сидя в гостевой корчме за кружкой горячего сбитня, Мишаня искоса поглядывал на Заходу. Что-то в нем было не так… Слишком фальшивая улыбка, слишком доброжелательные слова? Да нет, пожалуй, это просто вежливость. Тогда что?
Одежда – вот что! Ну да… В те времена одежда – показатель стасуса. Даже богатый купец не мог надеть княжеский темно-красный плащ-корзно, и смерды, как бояре, не одевались, даже если могли себе такое позволить. Здесь же…
Вроде все бы хорошо – и зимняя шерстяная туника, и полушубок, и плащ, и даже зеленые щегольские сапожки…
Вот! Именно так – щегольские! И туника – темно-голубая, жемчугом по вороту шитая, и пояс наборный, и серьга в ухе золотом блестит! Нет, конечно, люди в Средневековье приодеться любили, однако… не слишком ли шикарный прикид для обычной деловой поездки? С другой стороны, тайному посланцу лучше бы как-то понезаметнее быть… Или наоборот – слишком заметным… чтоб и не подумали даже, что шпик! Может, и так, да…
Выйдя из корчмы, Миша подозвал дожидавшегося невдалеке Глузда. Оправданный после того прискорбного случая, парнишка был горд оказанным ему доверием и старался исполнить все точно и в срок.
Кивком отозвав отрока в сторонку, сотник быстро проинструктировал:
– Сейчас пойдешь к колодцу. Дождешься младую деву с ведрами – здоровая такая, высокая, зовут Верунка. Скажешь: день сегодня чудный! Она тебе – не чудный, а дивный. Просто загляденье. Запомнил?
– Так точно, господин сотник!
– Тихо ты, не ори. И не вытягиваемся… Мы с тобой просто беседуем… так, ни о чем… Ну-ка, улыбнись! Улыбнись, говорю… – сквозь зубы приказал сотник. – Молодец. Так что ты должен Верунке сказать?
– День сегодня чудный!
– А она тебе?
– Не чудный, а дивный. Просто загляденье.
– Еще раз молодец! – одобрительно покивал Михайла. То ли сидение в порубе так подействовало, то ли – взросление, но этот верткий – шило в заднице – парень стал вести себя куда сдержаннее, нежели раньше. И запомнил все в точности!
Спрятав усмешку, Миша продолжил инструктаж:
– Вот только после всего этого скажешь, чтоб обе следили наособицу за неким приказчиком.
– Обе?
– Про вторую тебе пока знать не обязательно.
– Понял, господин сотник, – шепотом отозвался отрок.
– А раз понял, так не перебивай, слушай внимательно. Приказчика зовут Захода, сын Иванов.
Светлая борода, карие очи, одет красиво. Придет сговариваться на покупку дегтя. Но, возможно, останется и на обед… Смотреть и слушать в оба!

* * *

О посещении Заходой вдовы Брячиславы Верунка доложила уже на следующий день. Там же, у колодца, Глузд все передал в точности. Приказчик заглянул в усадьбу вдовы ближе к вечеру – и там его уже ждали. Видать, сговорились заранее. На ужин Захода не остался, от кружки стоялого медка не отказался, выкушал. А на завтра, на сегодня то есть, сговорился с Брячиславой ехать в Васильково, почти обезлюдевшую после приснопамятного мора деревню, где у вдовицы еще оставались родичи.
– Васильково… – задумчиво протянул сотник. – Интере-есно, что они забыли в этой глуши? Там, неподалеку, кажется, чьи-то угодья…
– Старосты Аристарха Семеныча охотничьи места, – Глузд выпятил грудь. – Глухари там, говорят, знатные. И куропаток – пропасть.
– Самое главное, что староста нам не откажет… Еще и провожатых даст.
В провожатые Аристарх дал дальнего своего родича, Неврея – здорового краснолицего парня с наивным детским лицом. Застенчивый нелюдим – так бы можно было выразиться об этой орясине. Заядлый охотник, Неврей большую часть времени проводил в лесу, даже поддерживать беседу толком так и не научился. Что и говорить – нелюдим. Зато какой охотник!
– Здесь вот тропа… Овраг… – неслышно перемещаясь на широких лыжах, подбитых беличьим мехом, Неврей иногда останавливался, снисходительно посматривая на отставших Ермила и Глузда. – Тут у нас лисы, а вон там – кабаны. Самострел там. Насторожен!
– Неврей! А где Васильково-то?
Парняга махнул рукой куда-то вправо:
– Да вон зимник. Проехал кто-то уже. Вон полозья-то… Хм…
– Чего хмыкаешь? – быстро переспросил Ермил.
– Говорю, и кто б это в Васильково на санях-то поехал?
– Раньше, говорят, там красны девки жили, – тихонько засмеялся Глузд.
Ермил неожиданно усмехнулся и согласно кивнул:
– Ну да! Горислава, дружка нашего Велимудра сестрица дальняя, когда-то частенько туда в гости захаживала. Пока за Рогволда-варяга замуж не вышла.
– Ну!
– Вот те и ну! Зуб, думаешь, Велька где потерял?
– Сказал – в бою…
– В бою… да… – урядник хмыкнул. – Ну, пусть так и будет… Друже Неврей, нам бы как это незаметно в деревню?
– Коли незаметно, так сам схожу, – подумав, охотник снял рукавицы и, хватанув с раскидистой ветки снег, растер щеки – умылся. – А вы тут сидите, смотрите.
– Все правильно, – причмокнул губами Ермил. – В Василькове ныне – один двор. Нас там сразу заметят. А Неврей…
– Я тут часто… – махнув рукой, парняга надел рукавицы и ходко направился к деревне. За деревьями был хорошо виден поднимавшийся в небо густой белый дым – печь топили… Еще собак было слышно – лаяли. Но так, не шибко, скорее – от нечего делать. А вот коли почуют чужих…
Проводив охотника, парни свернули с зимника в заросли вербы, замели за собой след лапником да принялись ждать. Незнамо чего ожидали: то ли Неврей должен был первым вернуться, то ли же кто прикатил на санях. Пока ждали, немного подмерзли, хоть и не такой уж держался мороз. Так себе, легонький, даже снежок иногда падал…
– Чу! – Ермил вдруг насторожился и, приложив указательный палец к губам, перешел на шепот. – Слышишь?
– Вроде как колокольчик… – прислушался Глузд.
– Не «вроде», а точно. Едет кто-то!
– Ну да, на санях!
Вскоре за деревьями показались сани, запряженные парой лошадей. В санях помимо кучера – плечистого чернобородого мужика в полушубке и барашковой шапке – сидели сама Брячислава и незнакомец со светлой курчавой бородкой, в коем Ермил тут же признал приказчика Заходу. На вдовице была надета крытая атласом шуба из чернобурки и такая же шапка, по краям расшитая бисером. Приказчик же не по чину красовался в накинутом поверх куньего полушубка плаще – синем, с белым щегольским подбоем и вышивкой. Оба были веселы – переговаривались, смеялись…
– Эт куда ж они так нарядились? – проводив сани взглядом, унот задумчиво наморщил нос. – Словно в церкву… Только церкви ту никакой нет!
– Да уж, хотелось бы знать… – сдвинув шапку на затылок, Ермил покривил губы. – Коли Неврей не расскажет, придется самим идти.
– Схо-одим! А вон, кажись, и Неврей…
Охотник выскочил на лыжах из-за поворота, глянул на заметенные лапником следы, ухмыльнулся и повернул к вербам.
– Вам только от деток малых прятаться!
– Ладно тебе… Ну что там?
– О свадьбе сговаривались! – сплюнув, пояснил Неврей. – Девка там живет на вырост – годков двенадцать или чуток поболе. Любкой, Любославой кличут. Красна, на язык бойкая! Правда – бесприданница.
Вот заезжий-то молодец к ней и посватался. Заместо сватов Брячиславу заслал – тут ее все слушаются, кто ж поспорит? Так что сладится свадьба у молодца.
– Свадьба… – тихо повторил урядник. – А кроме свадьбы боле ни о чем не сговаривались?
– Да говорят – нет…
Что ж, похоже, именно ради красивой девы и приезжал приказчик Захода. Увидал по осени, запала на сердце, и вот – решил…
– Человек он справный, вдовец, – между тем сообщил охотник. – И не беден – какого-то купца правая рука. Ленты шелковые невесте подарил… Та и рада – сразу в косы бросилась вплетать. Чтоб все видали!
– Ну, понятно – девка же!

Так вот Ермил и доложил сотнику. Мол, обознались с приказчиком – не по тому он делу, не соглядатай. А Брячислава к нему благоволила – дело свое сделала, дальнюю приживалку-бесприданницу сбагрила! Чего ж не смеяться-то?
Оно так и вышло – на следующий же день уехал Захода-приказчик с попутными в Туров…
Михайла лишь руками развел:
– Что ж, бывает и так. Подозреваешь человека в чем-то, вроде бы все на нем и сходится, а на поверку – и не при делах он вовсе!
– Зря, выходит…
– Нет, друже Ермиле, не зря! Всякого отрабатывать нужно. Да и мастерство свое показали – все вызнали, вдовице на глаза не попались – молодцы!

* * *

Вечером в Ратное пришел волхв. Постучал в запертые ворота гостевого дома, назвался Кочубаромволхвом, попросился на ночлег. Высокий, плечистый, волосатый, сивая борода до пупа! Волчья шапка и плащ, посох. Хозяин, Колбята Сиротин, приютил гостя без всяких вопросов – что, в Ратном волхвов, что ли, не видели? У самих волхва Нинея имеется, еще Настена-лекарка да дочка ее Юлия… не волхвицы, но – почти…
На ночлег гость остановился в людской, после отъезда недавнего обоза просторное помещение пустовало. Пользуясь этим, Колбята велел заново накропать матрасы соломой. Не все, те, что прогнили уже…
– В людской так в людской, – покладисто согласился волхв. – Бывало и хуже.
Исправно заплатив за ночлег, выкушал киселя с пирогами да, испив большую кружку перевара, завалился спать.

О новом постояльце Михайле доложили уже с утра, но сотник особого значения этому не придал. Мало ли языческих жрецов странствовало в те времена по городам и весям? Конечно, поменьше, чем христианских паломников, но ненамного. И больше по весям, чем по городам. В лесах-то, в чаще да по-на заболотьях старые боги держались долго, а христианская церковь еще была слаба.
Может быть, и не вспомнил бы Миша про волхва, коли б не Илья, секретарь – тот с обеда заглянул в корчму – пивка выпить. Однако старое пиво еще обозники перед отъездом выхлебали, нового же пока наварить не успели – да и не для кого было. Пока что ни гостей, ни праздников… Вот к Масленице – это да, но тут еще пара недель оставалась!
Бражки в корчме тоже не имелось, как и стоялого – дорогого – меда. Оставался лишь медовый перевар – то еще пойло. Что ж… пришлось его…
Пока пил, Илья перекинулся парой слов со служкою, да и с хозяином, Колбятой Сиротиным, поговорил «за жизнь»…
После чего первым делом побежал в «канцелярию», к Михаилу!
– Сообщение имею, господин сотник!
Оторвавшись от валявшихся на столе бумаг и березовых грамот, Михайла вскинул глаза:
– Говори… Да, и я хотел спросить по лесу. У Зеленой горы – чья там все-таки рощица? Аристарха Семеныча или Истомы Голавля?
– Хм, рощица… – секретарь хмыкнул, не скрывая улыбки. – Это три березины-то?
– Истома говорит – его… А по закладным грамотам, так Аристарха выходит…
– Разберемся, господин сотник.
– Вот-вот, разберись… Сбитню хочешь?
– Нет, господин. Уже кой-чего испил… Хотел сказать – волхв в гостевом доме ночует.
– Знаю, – Миша махнул рукой. – Доложили уже. Вчера еще заявился, зовут Кочубар. По-хорошему, прогнать бы его, нечего тут язычникам ошиваться… Да, думаю, он и сам уйдет. Верно, к Нинее заглянуть решил…
– Может, господин сотник, и так… Только подозрительный он какой-то!
Вот тут Михайла насторожился – секретарь Илья был одним из тех немногих людей, которым сотник доверял, как себе.
– Подозрительный? Поясни!
Пояснение вышло не слишком коротким, Миша даже поначалу не очень-то понял, о чем твердит Илья, что имеет в виду… правда, быстро разобрался. Волхв – это понятие общее, как, к примеру, врач или учитель. Врач – это и хирург, и терапевт, и стоматолог… Как и учитель – математик, историк, химик…
Наряду с какими-то универсальными знаниями, каждый – в своей области специалист.
Так и волхвы, жрецы языческие, имели, так сказать, вполне четкую специализацию. К примеру, «волшебники», так сказать, берегли фольклор – помнили наизусть многочисленные песни, былины, сказания, славящие какого-то конкретного бога – Перуна, Ярилу, Велеса… Волхвы-облакопрогонители – именно так они себя именовали! – занимались погодой. Могли не только облака разогнать, но и вызвать дождь, град, бурю. Жрецы – принимали и приносили жертвы, ели за богов, так сказать – жрали в три горло, отсюда и название – жрец – позже ставшее нарицательными. Ведуны – «ведали» заговоры, наговоры, гадали на будущее; чародеи – напускали чары; хранильники – хранили весь языческий уклад… Еще имелись чаровники, потворники, кудесники, кощунники, баяны – специалисты по тем или иным видам предсказаний и треб…
Этот же, Кочубар, был просто волхв. Как бы «врач» – без всякой специализации, просто… как фельдшер. Но ведь волхв – не фельдшер! Специализацию обязательно должен иметь.
– У Сиротина, между прочим, дед был волхв, – пояснил Илья. – Вот ему и интересно стало с гостем поговорить. Поговорил… Недолго… И в полном недоумении остался! По разговору, гость – то ли кощунник, то ли чаровник, то ли вообще – потворник. Однако ж оберегов-потворов при нем нет, песен-кощунов он толком не знает, да и с чарками управляться не очень-то умеет… Никакой это, господине, не волхв! Да и говорит не по-нашему – слова растягивает, да все больше на «а». Так на севере говорят, в суздальской земле, в Ростове, во Владимире…
«Там, где правит князь Юрий… враг!» – про себя продолжил Миша. Та-ак…
Однако говор – это еще не доказательство! Как и то, что странник выдает себя за волхва. Зачем? Затем, что в лесах таких вот странствующих жрецов много и лишних вопросов не будет?
Подозрительно, да…

С вдовой Брячиславой лжеволхв так и не встретился! Если б встретился – сотник знал бы. Мало того, Кочубар купил в торговых рядках лыжи и отправился на Нинеину весь, где и был принят старой колдуньей!
Услыхав такие сведения, Михайла задумался. Может, и вправду Кочубар – волхв? Мало ли, что чего-то там не знает… Зачем тогда ему к Нинее? Так у Нинеи и спросить… Впрочем, старуха – себе на уме, властная, может и не сказать. Да и разговаривать с ней, испытывая Велесовы чары, Мише как-то не очень хотелось. С кем-то из ее окружения поговорить… например, с Красавой? Эта красивая девчонка расскажет все в обмен лишь на один благосклонный взгляд, но… Как это воспримет Юлька? Ведь узнает, обязательно узнает. Так это ж для дела, не просто так! Но… поди потом докажи! Эх…

Нехорошее предчувствие охватило вдруг сотника, казалось бы, ни с того ни с сего! И предчувствие сие оправдалось… Ближе к вечеру прискакал с Нинеиной веси вестник. Из тех парней, что был приставлен следить за «волхвом» Кочубаром.
– Господин сотник! На старом капище, у Васильково, волхв только что принес жертву! Молодую красивую деву!
– Что-о?
– Деву ту от Брячиславы-вдовы привезли. В возке.

Глава 4

Ратное и окрестности. Февраль 1129 года 

Это была Верунка. Вернее, тот сгусток кровоточащего мяса, что остался от несчастной девушки. Сотник подошел ближе. При одном только взгляде его едва не вырвало. Сразу вспомнилась Варвара с содранной кожей… Как она просила смерти… Верунка же не просила – мертвые глаза ее недвижно смотрели в голубовато-серое февральское небо. Все тело ее было растерзано, словно бы стаей волков… Да, судя по следам, волки тут уже побывали…
– Здесь не все волки, – осмотрев девушку, доложил полусотник Демьян. – Печень и сердце вырезали… Похоже, что у живой… На спине – следы ударов плетью…
– Думаешь, это не жертвоприношение? – Михайла вскинул глаза.
– Так жертвы не приносят… – поиграв желваками, тихо отозвался воин. – Их умерщвляют, да… бывает, подвешивают за ноги спускают кровь… Но чтоб растерзать! Я такого не припомню.
Вокруг вздыбились к небу деревья. Их черные ветви казались обгоревшими частями скелета, узловатые стволы словно ввинтились в твердый слежавшийся снег. Рядом возвышался деревянный идол, изображавший какого-то непонятного бога: Перуна, Даждьбога, Велеса? Тесаный кол, наметки на бороду и глаза, вот и все, пожалуй… Над деревьями, кружась, каркали вороны.
– А кол-то – свежий, – проведя рукой, обернулся Ермил. – Идола недавно тесали. И недавно вкопали – вон…
И впрямь – это было видно…
Сотник покачал головой:
– Очень может быть, что его вместе с жертвой и привезли. Чтоб люди думали, что это просто жертва…
– Почему не отрубили голову? – подойдя ближе, задумчиво протянул Демьян. – Не унесли, не закопали, не спрятали?
Могучий ратник развел руками и продолжал, нервно поглаживая бородку и стараясь не смотреть в сторону растерзанного тела:
– Почему не боялись, что узнаем?
– Волки… – Михайла кивнул на след. – Не думали, что мы успеем так быстро… Ермил, Велимудр… Займитесь убитой! Надо отвезти на кладбище, похоронить, как подобает… Она ведь христианка… была…
Рыжий Велька кивнул и шмыгнул носом:
– Сделаем, господин сотник. Велишь допросить Нинею?
– Нет. Сам… – отрывисто тряхнув головой, сотник повернулся и быстро зашагал к лошадям, привязанным здесь же, неподалеку. – Вы же – поторопитесь! Демьян, бери людей и срочно на двор Брячиславы! Ермил! Давай с ним… Покажешь нашего человечка… Успеть бы спасти… Живо давайте! Быстрей!
– Есть, господин сотник!
Воины птицами взлетели в седла, умчались, лишь полетел из-под копыт грязный февральский снег…
Михаил проводил их взглядом и тоже уселся в седло… Конь вдруг запрядал ушами, захрипел… Что-то почуял… волка?
Да нет! Из леса вдруг вынеслись сани, запряженные тройкой белых лошадей…
– Н-но, залетныя-а-а… Тпру-у-у!
Возница осадил коней прямо перед Михайлой. Скрипнув полозьями, остановились сани…
– Ну, здравствуй, Михаиле…
В санях сидели две женщины – колдунья и Велесова жрица Нинея с внучкой… или, верней сказать, правнучкой – Красавой, юной и очень красивой отроковицей, весьма не равнодушной к сотнику.
– Я погляжу?
Тонкие черты лица колдуньи все еще сохраняли былую красоту, да и фигура за прошедшие годы лишь чуть-чуть расплылась, погрузнела. Нинея… колдунья, жрица, ведьма… сбежавшая боярыня древнего древлянского рода… Сколько же самых мрачных тайн хранила эта суровая женщина! Суровая… и опасная. Миша не раз сталкивался… хватило. Главное, не дать ей напустить чары…
– Смотрите… – Сотник сделал приглашающий жест, не очень-то уместный в такой ситуации, ну да что уж…
Нинея и ее правнучка быстро подошли к идолу, склонились… Впрочем, долго не стояли, сориентировались быстро…
– Это не жертва, – вернувшись к саням, спокойно сообщила ведьма. – Ни один бог, ни одна богиня не потерпят такого… А идол – он вообще никто! Я не вижу за ним силы. Просто отесанное на скорую руку бревно.
– И кто бы мог это сделать? А, Нинея Всеславовна? – спросил Михаил.
– Не волхвы – точно, – старуха сурово сжала губы. – Те или тот, кто подделывается под них. Деву просто пытали. И пытали умело… Она умерла не сразу, мучилась…
– Я заметил…
– Ой… здравствуй, бабушка! – рыжий Велимудр – нелюбимый родич Нинеи – подошел, поздоровался, специально назвав волхву бабушкой. Знал – не любила! – И ты будь здрава, Красава…
– Не хворай! – скривилась старая колдунья. – И ты, Миша…
– Ничего не чувствуете? – Сотник пристально посмотрел на обеих ведуний – старую и младую. – Или… помочь не очень хотите?
– Не чувствую, – садясь в сани, отмахнулась старуху. – Коли б это треба была, коли богам… тогда знала бы! А так – нет. А про тебя вот предчувствую…
Взгляд колдуньи, казалось, пронзил сотника насквозь.
– Про всех вас предчувствую… И предчувствие сие – на вот этой крови! – Приподнявшись в санях, Нинея ткнула пальцем в растерзанное тело…
Словно что-то тяжелое опустилось на всех ратников, придавило головы, плечи, будто кто-то неведомый вдруг зашептал мрачные пророчества близкой и страшной смерти!
– Вас ждет дальний путь, – твердо заявила ведунья. – Дальний и кровавый. Не все вернутся… не все…
– А что за путь, бабушка? – рыжий вновь вставил свое слово, знал – так старуху куда легче разговорить. Однако та не удостоила его и взгляда. Хмыкнула да толкнула рукой возницу:
– Я все сказала! Поезжай.
– Н-но!
Заскрипел под полозьями снег. Сделав круг по опушке, сани скрылись в лесу, заскрипели полозья по старому зимнику…
А Михаил все же успел поймать прощальный взгляд юной красавицы ведьмочки. Взгляд грустный, печальный…
– Ладно! – словно отгоняя наваждение, сотник тряхнул головой. – Едем! Поглядим, что там у Брячиславы…

* * *

На дворе Брячиславы никого чужого не было. Юная половецкая красотка Лана как ни в чем не бывало выбежала на крыльцо… Показалась!
Михайла перевел дух. Жива! Жива все-таки… Значит, ничего не рассказала Верунка…
– Хозяйки на усадьбе нет! – подскочив, деловито доложил Ермил. – Слуги сказывают, с утра велела заложить дровни да поехала на Михайлов городок. К тебе, господине!
– Ко мне? – сотник покусал губы. – Вот, значит, как… Ладно, посмотрим… Ермил, опроси здесь всех…
– Уже, господин сотник, – улыбнулся парнишка. – Верунка-челядинка исчезла с вечера. То есть, может, и раньше, но с вечера ее никто не видал. А видали – ленты атласные, алые… Видать, жених на селе завелся!
Михайла задумчиво покивал – ну, правильно, примета верная – кому ж еще ленты юной деве дарить, как не ухажеру?
– Говорят, Верунка вся ходила довольная, прямо сияла, – отойдя вместе с сотником в угол двора, негромко продолжал Ермил. – Про жениха, правда, ничего не рассказывала. Обмолвилась только – мол, мужчина серьезный, говорить о себе раньше времени запретил. Я так думаю – Кочубар это!
– Поглядим… проверим… По вдовице что? – еще раз уточнил Миша.
– Сани у нее украли… Ну и вот, челядинка пропала… Говорят, Брячислава с этим к тебе, господин, и поехала. Чтоб разобрался.

Брошенные сани нашлись на околице. Лошадей, правда, не было – распрягли да угнали, видать, уже и продали – долго ли, если нужных людишек знать?
– Ой, ироды-ы-ы… – заламывая руки, на всю околицу причитала вдова. – Ой, лошадушки мои, ой…
Миша кусал губы – неужели и впрямь украли? Слишком уж натурально вела себя Брячислава. Именно так, как должна – заругаешься тут, лошадки-то, чай, не дешевы…
– Я так думаю, Верунка-то им ворота и открыла… – погладив сани по облучку, вдова искоса посмотрела на сотника. – Али ему… Полюбовничек у нее появился, ленты дарил! Не из наших – чужой… Ух, Верунка!
Про страшную смерть челядинки Брячислава, похоже, еще не слыхала… Значит, что же, выходит, вдовица здесь ни при чем? Фальшивый волхв Кочубар на свой страх и риск действовал?
– А что за полюбовник? – оглянувшись на маячившую невдалеке церковь, все же полюбопытствовал Михайла. – Видел его кто?
– Так я сама же и видела, – тонкие губы вдовы изогнулись в улыбке, хотя круглое, с дряблыми щеками лицо все еще оставалось напряженным. – Здоровый такой, высоченный. Бородища – во! Сивая!
Брячислава провела себе ладонью по поясу. Описанный ею тип точь-в-точь сходился с портретом заезжего волхва.
– Как зовут, не знаю. Акинфий, холоп мой, видал, как тот к воротам подходил… Настька со двора выскакивала, болтала…
– С Акинфием бы тоже поговорить…
– Да хоть посейчас! Вот он, за березами дожидается… Акинфий!
Звероватого вида холоп ничего нового не добавил, все больше хмыкал да мыкал, то и дело вставляя в речь слова-паразиты. Рассказчик из него был никудышный.
– Это… борода… ага… длинная… сивая, да… Ишо на Верунку пялился… Я-то не углядел! Мх-х!
И все же Мише очень хотелось взять этого сиволапого черта да хорошенько пытать: как полагается, на дыбу, потом плетьми, огоньком… Глядишь, и рассказал бы чего!
Однако ж нельзя было хватать людей просто так, без всяких конкретных оснований, по одному лишь смутному подозрению. Согласно писаным законам – «Русской Правде» – в таких случаях требовались надежнейшие видоки-свидетели, а их не было, и к смерти Верунки Акинфия никак было не привязать, по крайней мере – пока. Да и Брячислава, хоть и не боярыня, а все же была достаточно влиятельная в Ратном, и хватать ее людей вовсе не следовало. Да и обвинить в шпионстве… Прав Ставрогин – тут доказательства нужны железнейшие!
Пока же нужно делать вид. Хоть Верунку и жаль! Ничего, еще придет время. Поквитаемся, припомним… Вот что теперь делать с Ланой? Выводить из игры очень уж не хочется – с таким трудом добыли, подставили вдове. Однако через кого половчанка теперь будет передавать сведения? Ну… это все можно придумать, решить… Пока же…
– За усадьбой твоей, Брячислава, теперь лично присматривать буду, – откровенно предупредил Михаил. – За всеми твоими людьми.
– Это зачем еще? – вдовица недовольно скривилась.
– А затем, что средь них сообщники могут оставаться! – с наглой усмешкой сотник подозвал коня.
– Какие еще сообщники?
– Всякие. Вот и присмотрим… – Сотник ловко уселся в седло, погладил коня по гриве. – Ты, любезнейшая, список мне предоставь всех твоих людишек, кто на усадьбе. И особо отметь тех, кому не очень-то доверяешь.
– Да я никому не доверяю! – откровенно рассмеялась вдова. – Вот еще – дворне доверять! Да за ними пригляд ежечасный нужен. Уж такой косорукий народ, чуть отвернешься – все наперекосяк сделают! Да вот они все у меня где!
Брячислава показала кулак и велела Акинфию запрягать лошадей в нашедшиеся сани.
– В церкву заедем, а потом – домой… А список я тебе, боярич, пришлю – к завтрему…

Вечером сотник допросил Глузда. Вернее, просто побеседовал – но, вдумчиво и по весьма конкретному вопросу.
– Давай-ка, унот, вспомни – как ты у колодца с Верункой встречался. Кто при этом был?
– Да как всегда… – сидевший на лавке парнишка суетливо заерзал. – Бабы. Старостиха приходила, да Андрея Немого жена… Да наставница Матрена… А, девки еще были! Лада, Любка… Той, что в проруби утопла, – подружки.
– Ну, это все свои… – про себя промычал сотник. – А больше никого не заметил? Ну, мимо кто проходил, пробегал… Или там – мелкие отроцы в снежки играли?
Этого как раз и не замечают. Самого обычного. Тех, кто примелькался…
– А ведь играли! – встрепенулся Глузд. – Снежками кидались. Я им еще кулаком погрозил. Да там мелкота одна!
– Та-ак… – Михайла забарабанил пальцами по столу. – Давай, вспоминай – что за мелкота?
Сотник знал – Глузд вспомнит! Сам еще в таком возрасте, что недалеко от «мелкоты» ушел. Вот кто по-взрослее – то же Архип, Демьян – уж точно не вспомнили бы, а этот… Тут надежда есть.
– М-м-м, – прикрыв глаза, отрок снова заерзал, не зная, куда деть руки. – Легота, Федотки Лющика сын, был… кидался… С ним – Понтя… Феропонт… еще такой рыжий, Кирьян, кажется… Да, Кирьян… Этих точно помню.
– Феропонт и Кирьян – чьи? – быстро уточнил Михайла.
Ратное все же хоть и большое, но – село, все друг друга знали. Вот и Глузд…
– Кирьян – Глафиры-кухарки сын, а Понтя – плотника Завидобы. Ну, что в артели у дядьки Сучка.
– Понятно… А Глафира-кухарка у нас – чья?
– Того не ведаю, – парнишка опустил глаза. – А Киря – мелкий совсем. Лет, верно, восемь…
– Ладно… Понимаю – информацией владеешь не всей. Хорошо, Глузде. Ступай, и о беседе нашей никому ни слова.
– Как можно, господин сотник? Не совсем же тупой…
– Илью позови, как уходить будешь.
– Есть!

Явившись, секретарь прояснил сразу же:
– Так это… Так вдовицы Брячиславы кухарка-то! На ее усадьбе живет… Я уж не знаю, кто – холопка али просто служанка, челядь в общем. Ан нет! Мужик-то ее покойный, в мор сгинувший, в закупах у вдовы ходил! Верно, и Глафира мужнину «купу» отрабатывает.
Выпроводив Илью, Миша нервно заходил по горнице. Ничто не радовало нынче его взгляд: ни постеленные на пол тканые дорожки, ни стоявшая на столе массивная серебряная чаша – ендова, ни расписанная под хохлому посуда. Да еще пурга на улице разыгралась, метель…
Настроение «господина сотника» было под стать погоде – мрачным. Лезли в голову нехорошие мысли – снова все следы вроде бы вели к вдове Брячиславе, а вот доказать это поди попробуй! Кто-то очень хитрый – враг! – явно переигрывал Михаила, и оттого хотелось скрипеть зубами и ругаться матом. А еще тревожили думы о Лане. Погибшая в Царьграде Варвара, теперь вот – Верунка… Жалко девок. Не уберег! И следующая кто? Полочанка? Подарок Костомары… Подарок… Но ведь и живой человек, юная красивая девушка, которую он, Михаил, нагло и цинично использовал. И ладно бы – в личных сексуальных целях! Так нет – доверил опаснейшее дело!
«Да-да, сэр Майкл! Опаснейшее. Враги тебя самого переигрывают, что уж говорить о бесхитростной юной девчонке? Вычислят и ее… пытать будут… убьют. И все – по твоей вине, между прочим… А? Что не так, сэр Майкл? 
Ну да, нужно было внедрить кого-то к Брячиславе. Внедрили… И что теперь? Вытаскивать обратно? Ага, как же! Лучше подумать о связи… и подумать хорошо! Что же касается девчонки, Ланы, то вряд ли вдова ее сейчас тронет – в свете недавнего заявления Миши. Обещал ведь присматривать, грубо говоря – пригрозил… Сиди, мол, и не рыпайся. 
Однако Брячислава – сама себе не хозяйка, что прикажет Юрий-князь, то делать и будет. С другой стороны, раций еще никаких нет, связь – черепашья… Вернее – пешеходная. Был Кочубар – допустим. Это и есть человек Юрия – да вот сгинул, ушел. Или просто на время затаился? 
Ах, Юрий. Юрий… будущий Долгорукий…» 
Кузнечик рассказывал, как говорил как-то в сердцах боярин Сан Саныч Журавль. О том, что всегда плевали князья на народ. Всегда было кому-то выгодно обделывать свои дела за счет кого-то. Князю выгодно, татарам выгодно, хазарам выгодно и крестоносцам тоже выгодно. Половцев, мол, поднимут и их руками пожар устроят. Чтоб потом, когда промеж собой договорятся, сказать: ай, какие боняки шелудивые!
А Долгорукого (будущего) боярин Журавль, мягко говоря, не любил, о чем и заявлял открыто (Кузнечик рассказывал, словно сам свидетелям тому был – но нет, просто слышал потом от Юрика).
– Я этого Долгорукого, падлу, как тебя сейчас видел. Он тогда ещё Залесским прозывался. Многое ему обещал, а дал бы ещё больше. Город, что на века встанет, стол Киевский, готовых мастеров, получше византийских… А главное, Русь объединить в один кулак. Всё бы его было! И татар бы обломали… – Не поверил? – Поверил… Мы с Данькой были убедительны. Да и показали ему такое, чего и в сказках нет. В том-то и беда, что поверил. Тех мастеров, что я ему обещал, он порезал, а самого верного человека навострил меня прикончить. Страшная это штука – жажда власти и длинные руки. А еще – возможности…
«Вот именно, сэр Майкл! Возможности. Какие возможности есть у князя Юрия, чтобы Ратное со всеми его нововведениями задавить? Чтоб не дать развиться, подняться – это ж для его будущей власти угроза! Он так и воспринимает. Именно так! А значит, все сделает, чтобы… 
Что может суздальско-ростовский князь? Войско на Ратное не отправит – далеко, да и не пойдет он на брата. Да и все это чревато конфликтом с киевским князем Мстиславом Владимировичем, тоже, кстати, братом и главным на Руси. Все русские князья промеж собою родственники… что вовсе не мешает им конфликтовать, убивать друг друга, жечь русские города, приводить на подмогу половцев… 
Войско не отправит, но пакостить будет, вредить – как вот сейчас. А еще – интриговать может. А раз может, так обязательно будет! Вот только бы знать – как?» 
Что тут сказать? Как в воду глядел Михайла! Как в воду глядел…

На следующий день прибыл большой обоз из Турова! Шесть саней, отряд воинов в кольчугах, в шлемах с личинами, с червлеными ромейскими щитами, миндалевидными, что прикрывают ратника с головы до ног, надо только уметь пользоваться, что непросто – щит-то тяжел, это вам не легкий круглый тарч!
– Дружина, господин сотник! – доложил дежурный полусотник Демьян. – С первого поста вестового прислали. – Полдюжины саней богатых, две дюжины воинов. Едут – не таятся. С добром! Главный – боярин Федор Кузьмич Стрелков.
– Федор Кузьмич?! – удивился Михаил. – Так это ж князя нашего, Вячеслава Владимировича, человек верный! Думаю, не сам по себе он к нам – князем послан. И что князю нужно, интересно? Впрочем, скоро узнаем. Давай, Демьян, собирай всех! Встречать будем.
Встречали знатно. На пристань вышли все – воевода Корней Агеич, староста Аристарх, ну и Мишины люди – наставники. Да и все свободные от несения службы – выстроились в ряд, сверкая кольчугами. Ну и простой люд толпился – глазел.
Приехавший боярин – бровастый, дородный, с черной с проседью бородой – с дедом Корнеем обнялся прилюдно, не чинясь. Со старостой же просто поздоровался, хоть и приветливо, а подошедшему сотнику лишь сухо кивнул. Субординация!
– Не угодно ли, господин Федор Кузьмич, отдохнуть с дороги? – тут же предложил ушлый воевода. – Да отведать, что Бог послал?
Важный гость вел себя просто. Усмехнулся в бороду да кивнул:
– Отведаем. Отдохнем.
Потом скосил глаза на Михайлу:
– Это кто у тебя такой шустрый?
– Так Мишаня, внук мой! Сотник у нас… в Младшей страже.
– Иди-ка! Вырос-то как! Не узнал. Совсем стал муж зрелый. Ну, ему и… Ладно, опосля поговорим.
В хоромах Лисовиных уже были накрыты столы. В горнице – для важного посланца, в людской – для его воинов. Остальных обозных потчевали в Михайловом городке, в крепости.
Анна Павловна, боярыня, вышла к гостю – поклонилась, поцеловала в уста да, пригубив чарочку стоялого меда, ушла. Нельзя было в те времена женщине в дела мужские влезать – наверное, правильно.
Потому узким кругом сидели. Корней Агеич, Аристарх Семеныч, еще парочка особо доверенных наставников, ну и Миша – у того ушки на макушке были, не зря ведь явился Стрелков, не просто так прокатиться решил!
Выпив с дюжину чарочек и закусив пирогом с рябчиком, Федор Кузьмич раскраснелся и подобрел. И вскоре – под кашу с белорыбицей – перешел к главной цели своего неожиданного визита.
– Послаша меня пресветлый княже наш Вячеслав Владимирович…
Михайла про себя хмыкнул: ну кто бы сомневался?
– Вокруг да около ходити не стану, поскольку-постольку есть я человек прямой!
– Да знаем, знаем, Федор Кузьмич, господине! – подольстил дед.
– Так вот! – гость многозначительно поднял вверх указательный палец. – Третьего дня гонец явился из Киева, от самого Мстислава…
Тут все даже жевать перестали. Прислушались со вниманием!
– Вздумал князь Мстислав Владимирович воевати нынче весной поганых половцев! Разрушить, пожечь их вежи, повергнуть их поганых божков…
Ну, все правильно решил князь Мстислав Владимирович. Половцев воевать надо – нешуточную опасность для Руси представляли. И сами по себе, и как возможные союзники всех тех, кто свои – не общерусские – интересы имел. Постоянные набеги степняков тоже порядком всем надоели…
– Собирает Мстислав-княже войско. От всей русской земли. От каждого княжества – рати. Вот и решил наш Вячеслав-князь…
Тут боярин перевел взгляд на Мишу:
– Послати от всей туровской земли сотника ратнинского Михайлу Лисовина да Младшую стражу!
Услыхав сию новость, собравшиеся озадаченно переглянулись. С одной стороны, плохо, конечно, но с другой – основную-то ратнинскую дружину, взрослых воев, не трогали и в дальний поход не звали. Только молодежь во главе с сотником Михайлой…
– Это что же… Сам князь Вячеслав так решил? – придя в себя, осторожно поинтересовался Корней Агеич.
Боярин важно пригладил бороду:
– Не сам. Посланник киевский присоветовал.
– Ах вон оно что!
– Так, говорят, во многих землях делают. А вы чем хуже? Коли младшая дружина где есть – так им в деле воинском обучаться надо! А тут – и добыча, и слава… и умение опять же воинское приобретут.
«Только не все вернутся… – про себя подумал Михайла. – Далеко не все… Ишь ты, присоветовал посланец киевский! Или… тут не от него, от князя суздальского да ростовского Юрия ноги растут? Точнее сказать – руки. Очень даже длинные, вот ведь – добрались. Предчувствия недобрые не обманули!
Ах, Юрий, Юрий… Именно благодаря его интригам Мишу и его Младшую стражу сейчас и призывают в далекий поход на половцев! Но все правильно. Киевский князь приказал выставить рати от каждого княжества, вот князь туровский, сюзерен Ратного, и приказал (точней – присоветовал!) – отделаться малой кровью, послать Младшую стражу и сотника из какой-то там деревни.
Так-так. Вот они враги и интриганы… А вообще – да, разумно. В Ратном ведь кроме Младшей стражи еще и обычная дружина есть, под руководством боярина Корнея Агеича, деда. Все воины опытные, надежные, не какие-нибудь там сопливые подростки, коих и не очень жалко, коли на чужбине убьют».
Несмотря на некоторую обиду, Миша понимал – это все правильно. Если уж кого куда и отправлять – то вот их.
Однако, с другой стороны, сам-то он – главный двигатель прогресса в Ратном! И князь Юрий уже до этого додумался. Да, есть еще Кузнечик и его мастерские, но тот не имеет никакой власти и не будет иметь никогда. Слишком опасным враги его не считают, хотя попытка ликвидации была… так, на всякий случай.
Что ж теперь… Делать нечего – собираться да в путь. И поторопиться – скоро весна, распутица, успеть бы! Прямо завтра и надобно выезжать, крайний срок – послезавтра. Распоряжения не забыть оставить, дать… верным людям… Полусотника Архипа за себя оставить или его и отправить во главе рати? Да нет, не получится. Князь Вячеслав ведь приказал ясно – отправить сотника Лисовина Михайлу. Да и самому-то Мише перед людьми невместно отсиживаться. Скажут, отроков своих послал Бешеный лис, а сам?
Ладно, коли большая рать – так что нам те половцы? Разобьем вражин, вернемся с добычей и славой. Вот только время… Пока в Киев, пока там, в степях… К осени только домой и вернешься!

Посланец уехал на следующий день, прямо с утра, а на следующее утро уже был назначен поход, так что дел хватало! Во-первых, нужно было тщательно проинструктировать полусотника Архипа – именно этого надежного парня Михайла решил оставить вместо себя. Во-вторых, проститься с родственниками да условиться о кое-каких хозяйственных делах – на будущее: на весну, на лето, в августе же Миша планировал вернуться. Главное дело, что касалось всех, это борьба с чужаками, кои непременно появятся, начнут вредить – и тут уж нужно быть начеку.
Впрочем, в этом плане можно было вполне положиться на деда Корнея, старосту Аристарха и Немого. Да на того же Архипа, наставников…
И конечно же – на Кузнечика. С ним вообще разговор вышел особый…

– Как-то тяжко мне, Миша, – признался Тимка. – Вот здесь, в мастерской, вроде хорошо все идет – восстанавливаем… и восстановим. Но не знаю, как и сказать… – парнишка немного замялся и поморгал. – Как-то вот чувствую – что-то не то. Словно бы смотрит на меня кто-то непонятный, мрачный, и, знаешь, взгляд такой давящий, тяжелый… Я даже сам с собой говорить пытался… Ну – с ним… Ты понимаешь.
– Это плохо, Тима…
– Знаю…
– Ты помни! Внутренний диалог – одно дело, тут ты вполне можешь с самим собой поговорить, я часто так делаю – размышлять помогает. Даже с камнем можешь беседовать, с воздухом, с облаками… Но со своим носителем – никогда! Вспомни доктора, он же предупреждал… Как только носитель обретет речь, свой внутренний голос, он станет независим. У тебя и у меня может быть только один голос на двоих. Не твой и не его. Общий, обоих. Не сможете – проклянете остаток жизни.
Михайла вздохнул – трудно ему давался этот разговор, очень трудно! Но все же нужно было продолжить:
– С другой стороны, ты не должен убивать носителя в себе. Если ты убьешь душу носителя, ты умрешь. Потому что именно с его нейронной сетью связаны те рефлексы, которые обеспечивают твое дыхание, сердцебиение, координацию и все такое прочее, что делает тебя живым. Подавить его ты тоже не можешь, поскольку, если он не захочет жить, вы оба умрете. Ты старший, он младший. Ему с тобой должно быть интересно. Никогда не отталкивай младшего. Учи его…
– Я учу… – Кузнечик вздохнул и вдруг вскинул глаза. – Мне страшно, Миша! Ты уезжаешь, а я… Если что – и посоветоваться не с кем будет.
– Есть друзья! – взяв парня за руку, мягко промолвил Михаил. – Есть те, на кого ты можешь вполне положиться. Не все пойдут со мной, многие останутся… Архип, наставники, да та же Юлька! Если что – иди к ней…
– Юля – да. Она умная…
– Так что не пропадешь! Только… будь осторожен. Помни о князе Юрии, о его людях…
– Вот! – Тимофей вдруг засмеялся и, обернувшись на приоткрытую дверь мастерской, понизил голос. – Я тут кое-что придумал…
– Ну-ну?
Сотник едва сдержал улыбку, больно уж забавный вид был сейчас у этого лохматого мальчишки – этакий заговорщический!
– Враги нам будут вредить, так? – негромко продолжил Кузнечик. – Потому надо делать все по-тихому, внедрять все новое, но делать вид, что у нас ничего не выходит!
– Так-так! – Михайла понятливо закивал. – Запутать, значит, вражин… Хорошая мысль, правильно. Слухи через девчонок пустим… мол, все пропало, ничего не восстановить, все опять по-старому будет…
– Да! Именно! Пусть враги думают, что они своего добились. Испортили нам жизнь, запугали… Брячиславу будем водить за нос – не столь уж она и умна. Скорей, просто хитрая, а хитрость ведь далеко не ум. Подумаю, как пень использовать… ну, почтовый ящик вражеский…
Глаза парнишки сияли азартом важного и интересного дела… Вот таким он нравился сотнику больше! А то разнылся…
– Ты совершенно прав, Тима! Враги должны понимать все так, как мы хотим, чтоб они понимали!
Сказав так, Михайла озадаченно сдвинул на затылок шапку:
– Не слишком мудрено изъясняюсь?
– Ну-у… в меру… Я помню, в той жизни ты был управленцем… и даже – депутатом, ага! Психология и все такое.
– Понимаешь, наука управления основывается не только на психологии, но и на социологии тоже. Есть такое направление – феноменологическая социология Альфреда Шюца, был такой австрийский философ и социолог. Так вот, Шюц представлял понимание как интерпретацию событий с точки зрения личного опыта. А этот опыт зависит от конкретных условий жизни, социализации, системы ценностей. При попытке понимания другого индивида происходит конструирование содержания его сознания, интерпретация чужих мыслей – все как ты сейчас предложил!
– Но… не так мудрено!
– Так философия вообще штука мудреная, – рассмеялся Михайла. – И вот что главное. Эта интерпретация никогда не бывает достаточно адекватной, а потому люди понимают друг друга лишь приблизительно. Впрочем, уровень адекватности может и повышаться… В том случае, если кто-то сознательно стремится понять особенности жизненного мира, мышления и ценностей другого… или – других. Наши враги это стремятся понять?
Тряхнув челкой, Кузнечик покачал головой:
– Не думаю. Картина мира у них одна – примитивно-средневековая. Кто сильнее – тот и прав. У кого власть – у того и правда.
Такой вот вышел разговор. Начался за упокой, кончился – во здравие. Никаких конкретных инструкций Кузнечику сотник оставить не мог – никто не знал, как пойдут дела дальше. Впрочем, ни смердов, ни взрослых воинов в поход не позвали – только одну молодежь. Так что все должно пройти в полном спокойствии, как и всегда. Ну, почти всегда… Весной – пахота, сев, сбор озимых, сенокосы… Если нападут ляхи или лихие соседи – мужики-ратники на месте, встретят – мало не покажется!
Что же касаемо иного рода врагов… Так, благодаря Мишиным стараниям, в Ратном все до сих пор были уверены в том, что все случившиеся смерти чисто случайные, а Верунку-девку зарезал заезжий волхв… Впрочем, о Верунке вообще мало кто знал…

Выйдя на улицу, сотник перекрестился на церковь и направился на околицу, к Юльке.
Девушка увидела Михайлу первой, выскочила во двор, накинув на плечи коротенький полушубок да на голову платок.
Не говоря ни слова, Миша взял ее за руку и повел со двора…
– Э-эй! – удивленно промолвила лекарка. – Мы куда идем-то?
– Пришли…
Остановившись в густых зарослях вербы, молодой человек обнял девчонку за плечи, притянул к себе и с жаром поцеловал в губы!
Юлька сначала трепыхнулась, потом обмякла, подалась, обхватив любимого за шею… И вот уже сама стала целовать с таким непостижимым пылом, что у Миши в глазах засияли звезды…
Так вот, с поцелуями, и простились, хотя сотник где-то в глубине души и надеялся на большее… Однако зазнобушка лишь покачала головой:
– Ты же знаешь – нельзя мне…
– Так осенью, как вернусь?
– Может быть… может…
Команду Михаил собрал быстро. Взял с собой троих самых верных своих людей: Ермила, рыжего Велимудра-Вельку и… деву Добровою. Последняя напросилась сама. Пришла, чуть ли не в ноги пала – возьми, мол, господине, с собой, сил моих нет больше дома сидеть!
Что и говорить, после возвращения из Изяславля Добровоя совсем заневестилась, и от сватов отбоя не было – приданое все же за девкой давали неплохое. Только вот чувствами девушка давно прикипела к смуглолицему умнику Ермилу, что разменял уже пятнадцатое лето, так что скоро и впрямь – в женихи. Только вот родичи Добровои-Войши не очень-то жаловали парня – голь-шмоль перекатная!
Правда, кроме Ермила никто на Войшу и не глядел, она по-прежнему не считалась красавицей, и это еще мягко говоря! Да ведь правда и есть, ну-ка, взгляните! Мосластая нескладная дылда, почти без всякого намека на грудь – такой бы в баскетбол играть. Плоское, ничего не выражающее лицо, вытянутое, словно лошадиная морда, узкие бесцветные глаза. И только немногие видели истинную красоту девы! Миша – видел. Это ж не девушка – фотомодель! Прямо вот из Парижа или с миланского подиума спустилась. Высокая, стройная, с тонкой талией и пышными волосами, этакая платиновая блондинка со светлыми жемчужно-серыми очами… Немного косметики – белила, румяна, сурьма – и куда девался нескладный подросток, вешалка? Гадкий утенок превращался в прекрасного лебедя! Правда, заметили это только сам сотник да еще Ермил… У здешних совсем иные понятия о девичьей красоте были: чтоб дородная девка была, грудь – арбузами и такая же попа. Ермил же… Он и раньше еще с Добровоей сдружился, прошлым летом… Жаль, жаль, не жаловал его однорукий дядько Егор Унятин, в Войшином роду – старшой. С другой стороны – это сейчас не жаловал, а вот явится Ермил из похода на половцев, весь такой из себя герой, да еще с добычею! Да сам князь Вячеслав ему, может быть, надел пожалует с парой деревенек… Почему нет? Война в те времена – весьма даже действенный социальный лифт.
А то, что Войша тоже в поход рвется, так и понятно, воевать ей не впервой, обузой не будет. С ножом управляется не хуже самого сотника, из арбалета, из лука бьет, еще и ногами лягаться умеет – близко не подойдешь! Нет, не обуза… В поход такой деве – в самый раз. А вот коли дома останется, тогда всякое случиться может… В женихи-то к ней все вдовцы-стариканы рвутся. Не шибко богаты, правда, но ведь и не голь-шмоль, как Ермил…У кого-то – орешник, у другого – рощица да аппетитный заливной лужок, у третьего – омуток рыбный с мосточками – «тонь». Глядишь, кого-то и пожалует дядько Егор Унятин. А как он скажет, так и будет. Добровою же не спросит никто. Что еще за дела – девок спрашивать? Скажут замуж – пойдет и никуда не денется.
Да-а… пожалуй, дальний поход для Войши – выход. Обузой не будет, опять же – Ермил рядом… Вот только как ее в поход этот взять? Дядько Унятин ни за что не отпустит – к бабке не ходи…
– Не пустит, ясен пень… – согласно вздыхала Добровоя. И тут же сверкала глазами, поведя плечом: – А я и спрашивать не буду, вот еще! Сама уйду…
– Догадается, – сотник пододвинул поближе к девчонке чашу с горячим сбитнем. Оба сидели за столом, в «канцелярии»-горнице Михаила – пили сбитень, думали, как все лучше спроворить. Пока получалось – никак. Что ни вариант – все худой.
– Догадается, а как вернемся – проблемы будут, – хлебнув из серебряной чаши, Михайла покусал губы. – Дядька Егор тебя вообще в холопки запродать может. Он же у вас большак!
– Пусть поймает сперва!
– Охолонись! Тут хитрее быть надо… – сотник задумался. – Родичей дальних у тебя на выселках где-нибудь нет?
– Мы сами на выселках!
– Да знаю. Нет, значит… Плохо! А то бы могла сказать, что в гости, а там… пропала и пропала… Нехорошо это, правда, не по добру…
– А замуж меня силком выдавать – по добру? – девушка гневно сверкнула очами.
– Охолонись, говорю! – снова предупредил сотник. – Ишь, как рассуждаешь! Книжек начиталась умных, гм-м…
И впрямь – начиталась. Именно там, в книгах, и подсмотрела Войша образы независимых женщин. Так вот себя и вела! Никому не подчинялась – своенравная… Ну, дак подвернется выгодный жених, так быстро проучат. Плетьми! Покажут истинное девичье место – ниже плинтуса…
– В Туров в гости поедешь, – Михайла вдруг неожиданно рассмеялся.
– В Туров? А что мне там…
– Так слушай! Помнишь Горынку Коваля, что кузню открыл в Турове?
– Ну…
– Вот к нему и поедешь… якобы. Мол, невесту он себе присмотрел, а у той подружайки нет – вот ты этой подружайкой и будешь. Письмо от его имени я напишу, – быстро соображал Миша. – Типа с обозом боярским недавним это вот письмишко и передали… А с ним и полдюжины кун – предоплата за твой труд. Ты ведь не за бесплатно в подружайках сидеть будешь! Прямо до лета… до июля, августа… Ну? Что смотришь? Отпустит дядько Егор?
– За куны – отпустит! – девушка обрадованно кивнула и тут же поникла головою. – Только где я те куны возьму?
– А вот об этом не беспокойся! – хохотнул Михаил.
Письмо составили на славу. На дорогом пергаменте, пером, еще и печать восковую привесили, и подпись: «Горынко, князя пресветлаго Вячеслава коваль».

В дружину набрали полторы дюжины человек, не считая самого сотника и двух его урядников – Ермила и Велимудра. Именно столько и просил князь, почти два десятка. Добровою тоже за ратника не посчитали – как повариха шла. Остальные все – из Младшей стражи, второгодки, уже много чего умеющие – воины, какие и были нужны. Хотя возрастом-то все еще отроки, почти дети – по четырнадцать-пятнадцать лет.
Глузд напросился – не отказали, да матушка, тетка Плава, повариха, тайком всплакнув, благословила сынка в дальний поход. Ну и правильно! За мамкиной-то юбкой всю жизнь не насидишься.
Кроме Глузда, все такие же отроки – Михайла их близко не знал, набор доверил Архипу да Ермилу с Велькой. Те и набрали, очень даже тщательно. Жаль только, что без всяких испытаний – некогда уже было, уже пахло весной и скорой распутицей, немедленно выступать было нужно, успеть бы дойти!
Слуг в поход не брали – каждый обслуживал себя сам, да был одвуконь, при копье, мече, кольчужице. Еще – круглые червленые щиты, шлемы с личинами, палицы, секиры, самострелы, а кое у кого – колчан с луком и стрелами. Славная вышла дружина, по тем временам – сила серьезная! Вот сольются у князя Мстислава все русские рати, как весенние ручьи, – горе тогда половцам! А и нечего с набегами на землю русскую приходить. Вот вам ответка!

Все вроде уже было обговорено, даже молебен отслужен, и все-таки сотника не покидало какое-то тяжелое тревожное чувство. Да, понятно было, что вернутся из дальнего похода далеко не все, дай бог, чтоб хотя бы две трети – и об этом у парня душа не очень болела, в ту эпоху сие было в порядке вещей – привык. А вот что будет здесь, в Ратном?
«Да все нормально будет, сэр Майкл! Тут и дед, и староста, и Немой, да матушка Анна Павловна – женщина умная и влиятельная, даже в Турове. Ну и Архип – человек вернейший и тоже не дурень. Эти люди – со всеми врагами сладят и за вдовицей Брячиславой проследят – эко дело! Та к все и будет, сэр Майкл, и в этом даже не сомневайся!» 
Сотник и не сомневался… И все же что-то жгло душу, тревожило…

* * *

Выехали с утра, еще засветло. Хрипя, сытые кони спустились к реке, к наезженному санному пути – зимнику, сверкавшему синими отблесками предутреннего низкого неба. Подмораживало, и лошади исходили паром. Справа, над снежной кручею, за дальним лесом занималась заря – светло-розовая, холодная…
Отправив вперед Ермилу и Вельку, сотник ехал последним. Двигались быстро: по примеру древнего князя Святослава Игоревича, никаких саней с собой не брали, обозов не устраивали, все нужное везли в переметных сумах. Да и что там нужно-то? Палатки, шатры, походная кузница, котлы, ну и серебришка малость – на всякий случай. Из съестных припасов – немного муки, крупы да вяленое мясо. Остальное планировали добывать по пути, по мере надобности. Дичь, рыба – все ж были охотниками, рыболовами, запромыслить по пути добычу особого труда не составляло.
На излучине сотник придержал коня, обернулся, бросив прощальный взгляд на стены и башни Михайлова городка, на привольно раскинувшееся Ратное, утопавшее нынче в снегу. Нынче – снег, а когда вернутся – будет все в зелени… Яблоки уже нальются, груши…

– Господин сотник – впереди таится кто-то! – пролетел по цепочке доклад.
– Таится?
Стегнув коня плетью, Михаил обогнал всех, подъехав к Ермилу и Вельке.
– Вон… – кивком указал Ермил. – На мыске, за деревьями – птицы вьются… вороны, сороки… Кто-то спугнул! Посмотрим?
– Не надо, – Михайла расслабленно махнул рукой. – Свои…
– Свои? – дружно моргнув, ребята удивленно переглянулись.
Усмехнувшись, сотник сунул два пальца в рот и заливисто свистнул. В ответ тоже послышался свист. Спустился с мыса к реке одинокий всадник – поскакал навстречу рати.
– Здрав будь, господин сотник! И вам не хворати, парни!
– Добровоя!!! – ахнул Ермил. – Ты… ты как здесь? А! Сладили все-таки… То-то я и смотрю – ты последние дни таилась… От меня! Называется – друг…
Парнишка осуждающе посмотрел на девушку. Та явно сконфузилась, пришлось Михаилу выручать.
– Не имела права рассказывать, – нравоучительно молвил сотник. – Вот и таилась. Исполняла мой приказ. Все ясно?
Ермил выпятил грудь:
– Так точно, господине!
– Ну вот, молодец… А теперь еще один приказ, урядник. Принять на довольствие еще одного ратника – Добровою!
– Есть принять! Своим же пайком и поделюся сегодня…
– Сегодня рыбы наловим, пока зимник, пока лед…
– Господин сотник! – из арьергарда, размахивая на ходу руками, прискакал унот Глузд, худой и нескладный, но довольный и в чем-то даже радостный. – Разрешите доложить? Нас преследуют!
– Преследуют? – сотник с удивлением вскинул брови.
– Кто-то скачет с берега… Похоже, за нами…
– А ну-ка, поглядим! Отря-ад… Рассредоточиться… Всем быть начеку!
Показавшийся из-за излучины всадник быстро приближался. Уже можно было разглядеть низкорослого каурого конька с развевающейся гривой и всадника…
– Похоже, он без седла!
– И глядите-ка – голый!
– Скорей, голая…
Миша узнал всадника, вернее говоря – всадницу. Верхом на кауром коньке следом за отрядом неслась та самая половчанка, Лана… И – да, абсолютно голая, без седла… Лишь распущенные волосы юной девы развевались за плечами золотисто-каштановым покрывалом…
– Полушубок быстро! Плащ!
– Господин… – осадив коня перед Мишей, Лана тяжело сползла в снег.
Ее тут же подхватили, накинули полушубок, плащ…
– Живо костер… – распорядился сотник.
К берегу, к лесу тут же отправились трое – нарубили, наломали хвороста. Весело запылал костер…
Сотник велел устроить привал – раз уж такое дело. Выставив двоих в охранение, воины спешились, привязали коней. Кто-то отправился к реке – к видневшейся невдалеке проруби, а кто-то – в лес, за дичью. Разожгли еще один костер – чуть в отделении…
Половчанка согрелась, перестала стучать зубами, но худенькое тело ее все еще била дрожь.
– Мне бы, господин, платье…
– Порты найдем… да и рубашку сыщем. Не волнуйся, найдется, во что тебя одеть!
Миша обернулся:
– Унот Глузд! Сумы с одеждой сюда.
– Есть!
Девушка без стеснения переоделась, на спине ее виднелись свежие кровавые полосы – следы плети.
Узкие штаны оказались в самый раз, рубахи же – и нижняя, и шерстяная, верхняя – великоваты. Ничего, подтянули пояском, подобрали и полушубок, и шапку… Вот только с обувью вышло похуже, пара сапог в заначке нашлась, да только они велики гораздо. Пришлось обмотки придумывать да лапти плести, благо краснотал да лыко – рядом… А лапти быстро сплел Глузд – на загляденье!
– Носи, милая!
– Благодарствую…
– Назавтра еще одну пару сплету…
– А потом уж чего придумаем… Коня покормите! Лана, откуда у тебя конь-то? – спросил.
– Взяла… – несколько придя в себя и похлебав свежей ушицы, девушка наконец улыбнулась. – Я все расскажу, господин, только вот покушаю… Два дня не ела.
– А! Кушай, кушай… Сейчас добавки налью… Ага, – сказала Добровоя.
Ложку для беглянки сделал Глузд. Вырезал из коры, присобачил к палочке… Обещался со временем и настоящую ложку вырезать. Как у всех, красивую, резную, чтоб не стыдно было на поясе носить!
Насытившись, половчанка рассказала все. Как появился Кочубар да говорил с вдовой Брячиславой про какое-то серебришко, про куны-ногаты. По-хозяйски так говорил, словно приказывал. А вдова – слушала.
Правда, иногда недовольно кривилась да просила серебра побольше.
– А что, что он приказывал-то?
– Следить, – Лана повела плечом. – За всем, что делается в Ратном. Особенно – за всем новым, за тем, чего раньше не было, что появилось недавно. Я уж и не ведаю зачем. Но хозяйка поняла все прекрасно. Кивала… И снова просила серебра.
– Ясно… – Миша потер руки и улыбнулся: все так, как он и предполагал. Значит, правильно он все насоветовал! Правильно они с Кузнечиком решили.
– Еще отрока в горницу приводили. Зовут Кирьян, поварихин сын. Младой совсем, лет, верно, восемь… О чем говорили – не слышала, послали на кухню за яствами.
Чуть помолчав, половчанка задумчиво посмотрела вдаль и продолжила:
– А после того разговора Верунка пропала, незнамо куда. Вечером еще была, а утром – уже и нету. Ночью на дворе кони ржали и собаки лаяли… ну, это так всегда. А поутру хватились возка да саней.
– Значит, саней тоже уже не было?
– И саней не было, и Архипа – это возница наш, и Кочубара. Ну и Верунки, да… – девчонка вздохнула, прикрыв зеленовато-серые, чуть раскосые глаза. – К вечеру Архип вернулся. Сам-один, без саней. Хозяйка его лично встречала, про сани пропавшие не расспрашивала. Потом поднялись в горницу, а потом и меня – под белы ручки и на конюшню. Раздели, привязали – да в плети… Архип и бил, пребольно. Сам-один… Хотел до смерти забить, я ж ничего не говорила, господин. Притворялась, что речи русской не разумею. Только Архип в раж вошел… Вот я и разговорилась… Сказала, знает ли он, что женщины ромейские губками могут делать? Так что любому мужчине приятно… Противно только, тьфу…
Сотник закусил губу до крови – вот так-то! Тут все по-серьезному, да… Мрачно и мерзко!
– Откуда ж ты…
– Я же говорила, мой господин – была продана ромейским купцам. И делала у них все…
Эта хрупкая девочка…
Обняв беглянку, Миша ласково погладил ее по плечу:
– Ты это… если вдруг увидишь, узнаешь тех ромеев – скажи… И вообще запомни – все обиды твои нынче закончились!
– Я верю, мой господин.
– А коня ты – как? – сотник не отпускал девушку от себя, все гладил да спрашивал-уточнял тихо, ласково, и оттого она успокоилась.
– Там же конюшня! – улыбнулась Лана. – Я Архипа оглоблей – по голове, распахнула ворота – и на лошадь! Там, пока во дворе спохватились… Поди догони… Одежку только забыла – некогда…
Беглянка смежила веки и, казалось, заснула… Правда, вдруг встрепенулась, вскинула голову:
– Вот еще что забыла… Мужики наши пропали, со двора.
– Что за мужики? Когда пропали? При каких обстоятельствах? – тут же уточнил сотник.
– Четверо. Холопы обельные. Иванко Дрозд, Окунев Карась, Гончаров Забота и Завидко Косолап, – Лана назвала имена не задумываясь, и Михайла сразу же понял – почему.
– Ты, господин, про обстоятельства спрашивал… – поведя плечом, девушка скинула полушубок – нагрелась от горящего костерка, да и ушица вышла знатной – тоже согрела. – Так вот то и подозрительно! Пропали они почти сразу вслед за волхвом. Ну, чуть погодя… И самое-то интересное: Брячислава-вдова по ним не голосила, не ругалась, хотя имущество свое блюдет изрядно, попробуй чего укради! Я так понимаю – сама их и отпустила. Не просто так – волхву отдала. Он ведь у нее людишек просил – я слышала… Холопы все один к одному – молодые, сильные. Охотники все… да летом, говорят, плотничали на отходе у Сучка, серебришко для вдовы зарабатывали.
– Охотники, плотники… – негромко протянул сотник. – С оружьем да с топорами обращаться умеют… Зачем они Кочубару? Видать, злое задумал.
Подумав, Михайло поднялся на ноги и срезал кору с росшей рядом березы. Перекрестился, примостился у старого пня, отвязал с пояса писало. Нацарапал…
«Кадрукаже, каждикате каплокахокаго…»
Нехитрый шифр, просто перед каждым слогом ставиться «ка». Малограмотные не разберут – тарабарщина какая-то! А с Кузнечиком так вот и условились, хотя еще и «цифирный» шифр был – каждая цифра буквице из «Псалтыря» соответствовала. Этот шифр понадежней, конечно.
Миша подумал и велел вытащить из дорожной сумы «Псалтырь». Мало ли с кем письмецо-то отправится?
Хмыкнул, написал:
«Оброки те вот все в долгах…» И дальше пошли цифры – те же буквицы только с загогулинкой сверху – титлом. Теперь, ежели кто любопытный прочтет – так видно сразу, о чем письмишко, зачем цифирки.
Ежели расшифровать, так в письме выходило следующее:
«Тима, с приветом – Миша. Опасайся людей вдовы: Иванку Дрозда, Окунева Карася, Гончарова Заботу и Завидко Косолапа. Думаю, они с волхвом. Возможны диверсии. Предупреди Архипа и Илью, им это письмо покажешь. Еще скажи через “шустрых” дев, чтоб все знали: гости торговые нашли на реке лошадь-каурку и замерзшую нагую деву. Деву схоронили, лошадь забрали себе, продали».
Миша использовал для письма более ровную внутреннюю сторону коры, но, когда понял, что места недостаточно, принялся также писать на обороте, выцарапывая текст в строку, не разделяя слова и стараясь писать емко, без лишних слов, так же просто, как говорил. Да, при необходимости написанное можно было постараться стереть обратной стороной писала или просто зачеркнуть.
– Вот, так! – написав, сотник нацарапал на грамоте крестик и потер руки. – Пусть уж, на всякий случай. Мало ли, вдовица беглянку искать бросится?
Береста в те времена была самым распространенным материалом для письма и вышла из широкого употребления лишь в середине XV века, в связи с распространением бумаги, которая именно тогда повсеместно становится дешёвой; чернильные берестяные рукописи известны и в более позднюю эпоху.
Даже сейчас, в начале двенадцатого века, писать на бересте все же считалось не очень-то престижным, да и для долгого хранения материал был непригоден, бересту использовали в основном для частной переписки и личных записей, все важные письма и официальные документы писались, как правило, на пергаменте, бересте доверялись лишь черновики, так что в дошедших до ученых двадцатого века грамотах встречаются прямые указания переписать все на пергамент и лишь потом послать адресату.
Однако с берестяными грамотами все было куда как доступнее даже для самых простых людей, а таковые тоже бывали грамотными, что и доказали находки грамот при раскопках древнего Новгорода. Просто все и быстро. Собрался письмецо написать – содрал или срезал ножом кусок гладкой бересты с ближайшей березы. Береста – сама по себе материал эластичный, но ежели есть время, так можно еще подержать ее в кипятке, да, по возможности, отделить с внешней стороны коры тончайшие слои, да обрезать лист аккуратненько со всех сторон, чтобы углы были аккуратные и прямые.
Впрочем, если времени нет, ничто не мешает писать и на необработанном грубом обрывке с ближайшей березы – как сейчас и сделал Миша, осенив себя крестом и поставив на грамоте крестик, так же, как осенял себя крестом перед каждым важным делом или дальней дорогой. Потому как писание считалось священнодействием. Писало же, железный стержень сантиметров двадцать длиной, заостренный с одной стороны и в форме лопаточки – с другой, сотник всегда носил на поясе в специальном кожаном чехле. Оно и для престижа не худо и в случае нужды – сойдет за оружие, да еще как!
Написанное на бересте послание само собой скрутилось в трубочку, осталось лишь его отправить с попутной оказией – «поймать» встречный обоз. Вообще, купцы еще должны были быть, ведь зима, реки – дороги, еще по болотам да ручейкам не раскисли зимники, чего бы не ехать, не торговать? Даже совсем уж бедноватым купчишкам, тем, кого позже назовут коробейниками или офенями, им как раз зимой-то и лучше, летом лодка нужна, гребцы, нынче же, по зиме – достаточно и саней-волокуш. Дешевле уж некуда: две жердины к лошади, а весь груз позади по снегу волочится… Да какой там у коробейников груз? Короб-сундучок с лентами, зеркальцами, браслетиками стеклянными и прочей бижутерией-галантереей – небогатым девкам на красу! Тем более – Масленица скоро, и отмечали ее пока что больше как языческий праздник, так что ленты цветные не только девам нужны, а и всем: священные деревья украсить, лошадям в гривы вплести…
И что с того, что цена на хитрый товар небольшая? Зато покупателей – море! А курочка по зернышку… или, лучше сказать, с миру по проволочке – голому кольчуга. Правда, одному плохо ездить – опасно, людишки лихие на дорогах шалят, да и скучно. Куда безопасней гуртом, ватагой. Так что должны быть обозы, должны!
– Смотреть всем в оба! – велев собираться в путь, громко объявил сотник. – Ежели кто заметит обоз – доложить немедля. Да, впрочем, мы и сами не разминемся – дорога-то покуда одна, по реке.
Ермил вдруг обернулся:
– Торговцы могут и к селам свернуть, лесом ехать.
– Вот я и говорю – поглядывайте!
Так и ехали. Полторы дюжины – восемнадцать человек – юных воинов, плюс сотник, плюс Добровоя с Ланой, всего двадцать один получился, если по-картежному – «очко». К счастью такое число или нет, Миша не задумывался. Должно быть – к счастью. Думал о половчанке: что теперь с этой девчонкой делать? Хорошо бы сбагрить куда-нибудь. А куда? Был бы циничным – продал бы первым же встретившимся купцам и не тужил, еще б и заработал – красивые юные рабыни стоили дорого. Тем более если еще чего-то умели… Эта – умела.
«Циник вы, сэр Майкл, все же! Что с девкой делать – думай, давай…» 
Сидя в седле, Михайла задумчиво смотрел по сторонам, на заросшие лесом берега и изредка показывающиеся деревни. Погорынье заканчивалось – начинались чужие места… Хотя и Погорынье-то не совсем свое все же…
Может, сделать небольшой крюк да вернуть Лану прежней хозяйке – вдове Костомаре? Только не обидится ли вдовушка, примет ли назад свой подарок – юную красавицу-деву? Подарки возвращать нехорошо, неприлично… тем более – Костомаре… Да и время – пока туда-сюда, пока там – полсуток как с куста, быстрей не получится. А в пути каждый день дорог – весна на пятки наступает, распутицей грозит. Опоздать – обида для князя Мстислава. Да и своего сюзерена подставишь, Вячеслава Владимировича. Да и сам, и Ратное. Не-ет! Опоздать уж никак нельзя. Несмотря ни на какую распутицу. Ну, пока хорошо…
Что же касается половчанки… Так саму ее и спросить! А то привыкли тут ни черта о своей судьбе не думать, жить одним днем да на волю старшего полагаться – на большака, боярина или, там, князя… Чего б так не жить-то, без мозгов, без мыслей? Как коровы…
– Лана, подожди… Поговорим…
Девушка оглянулась и придержала коня.
– Хочешь спросить, господин, что со мной теперь делать? Можешь убить… или прогнать – то же самое…
Да уж, прогнать – то же, что и убить. Одна не выживет. И не потому, что женщина. В Средние века одиночки не выживали, разве что святые отшельники – как исключение, соизволением Божьим.
– Сама ты что думаешь?
– С тобой хочу, господин, – сверкнули зеленоватые очи. Гордо сверкнули, с вызовом… – Я все умею, ты знаешь. Готовить тоже могу. И… еще кое-что.
– Вот уж это – ни-ни! – сотник сурово сдвинул брови. – Не вздумай мне тут ребят расслаблять! Споры, дрязги пойдут – удавлю лично. Или прогоню. И слово мое в том крепкое.
– Я поняла, господин, – Лана улыбнулась, показав очаровательно кривоватые зубки. – Буду делать то, что ты скажешь. И не буду того, что не скажешь. Это же просто!
– Ну… кому как…
– Еще я знаю степь , – вспомнив, добавила половчанка. – Дешт-и-Кыпчак – моя родина. Я знаю всех ханов, все степные пути и все вежи… Я вам всем еще пригожусь!
«А вот это она верно сказала, сэр Майкл! Очень даже верно. Что ж…» 

– Половецкая дева Лана пойдет с нами, – уже вечером, перед ночлегом, объявил сотник. – Да-да – в степь. Будет проводником, бродником. И чтоб вы знали – Лана давно уже верный мой человек.
Обе девушки – Добровоя и, вот, половчанка Лана – на местный взгляд вовсе не считались красавицами, что, по мнению Михайлы, вовсе не соответствовало истине. Ну да, обе – тощие «вешалки», но в каждой – своя особая изюминка, свое очарование, обаяние… и – да, красота на все времена. Ермил эту красоту разглядел, остальные же…
Да и не надобно то остальным! О делах ратных надо думать, а не из-за девок собачиться. Уж, конечно, парни на девчонок поглядывали, хоть особыми красотками и не считали, однако на безрыбье и рак рыба – ведь так? Хорошо хоть, в четырнадцать лет половое созревание в эти времена далеко не у всех парней начиналось. А вот у девок – да, и тут уж никуда не денешься.
Одно дело Добровоя – человек серьезный, проверенный – она больше с Ермилом общалась, другим же за один взгляд нескромный могла по шее дать. Совсем другое – Лана. У этой половецкой девчонки характер оказался игривый, с отроками она общалась очень даже охотно, с улыбкою… Впрочем, Михаил еще в самом начале предупредил беглянку и, если что, намеревался строго спросить. Лана об этом знала и даже немного обижалась:
– Я ж просто так с ними смеюсь, господин, ничего такого. И слово, тебе данное, не нарушу. Никаких ссор по моей вине не будет.
– Ну, хорошо, коли так…
И все ж Михаил Лисовин, имея взрослое сознание, чувствовал – за всеми нужно приглядывать, ведь, по сути, все тут дети еще! Рано повзрослевшие дети, уже не раз видевшие зловещий оскал смерти.

Торговых гостей встретили на пути через неделю после выхода из Ратного. Едущий впереди Глузд, заметив показавшийся из-за излучины обоз, тут же доложил по цепочке. Денек стоял солнечный и чуть морозный, наезженный санями зимник слепил глаза расплавленным золотом, ярко синело небо.
Велев готовиться к бою, Михайла выехал вперед и придержал коня. Щурясь от яркого солнца, сотник приложил ладонь ко лбу, всматриваясь в приближающийся обоз. Слышно было, как лязгают за спиной арбалеты, как, сменив шапки на шлемы, глухо переговариваются юные ратники.
Все правильно. То же самое сейчас делали и обозники, купцы – готовились к бою, ведь совершенно не ясно было, кто там встретился на пути, друг или враг. Средние века – весьма неприветливое время, каждый чужак подозрителен, любой незнакомец мог принести неприятности, оказавшись вдруг вражеским соглядатаем или лазутчиком лихой разбойничьей шайки. Да и все пути-дорожки, уходившие в чужедальнюю сторону, вели прямиком в ад! Ад и рай для средневековых людей были понятием географическим – до них вполне можно было добраться, так же как и кто-то из ада легко мог добраться до людей.
– Два… четыре… восемь… шестнадцать… Ого! И это еще не все показались!
Сотник вслух посчитал возы, прикидывая количество обозников – воинов, приказчиков и купцов. Краем глаза увидел, как трое воинов «левого края» опрометью поскакали к близкому берегу – расположиться в лесу и при нужде уже ударить оттуда, с фланга. До правого берега было далековато – его и не учитывали.
– Приготовиться…
Качнулись щиты, упали на лица забрала-личины. Звякнули кольчуги…
– Без команды – не стрелять! – обернувшись, сотник предупредил стрелков – арбалетчиков, лучников… Все были вооружены, даже беглянка Лана, облаченная в великоватую запасную кольчужицу, сжимала левой рукой боевой лук. Какая ж степная жительница не умеет метко слать стрелы?
– Ермил, Путята – со мной…
– Есть, господин сотник!
– Есть!
– Если что, уходим вдоль левого берега. Там уже наши – прикроют. Ясно?
– Так точно, господин сотник!
– Вперед!
Парни были при всем параде – блестели кольчуги и шлемы, ниспадали на крупы коней щегольские плащи, травянисто-зеленые, яркие, с алым подбоем. На сотнике же, так же поверх длинной кольчуги, был накинут дорогущий ромейский плащ из темно-голубого бархата, вышитый по краям серебром. Уж пришлось потратиться: что поделать – по одежке встречали!
Пусть видят купцы – перед ними не шпыни болотные, не тати лесные, не какая-нибудь там шпана – «шильники», а народ солидный, справный и явно обладающий полномочиями.
Остановившись, не доезжая до первых саней с полсотни шагов, Миша снял отороченную куньим мехом перчатку и приветливо поднял руку:
– Михайла Лисовин из Ратного поклон вам шлет! Рать моя – по слову князя Вячеслава Владимировича – в стольный град Киев путь держит, а уж далее – на половцев.
От обоза тоже отделились трое. Всадники верхом на сытых гнедых конях. Слева и справа – купеческая охрана, воины в кольчугах и с небольшими круглыми щитами, по центру же – дородный мужик с черной бородищей во всю грудь и цепким внимательным взглядом, похоже, что главный. Одет богато – шапка кунья, лохматая, поверх зимней длинной туники шуба соболья, аксамитом ромейским крытая, а на плечах – длинный бордовый плащ, златыми нитками вышитый. Богач!
– Одята Геронтов, заморский торговый гость из Волыни, – спешившись, бородач вежливо поклонился.
Ну, все понятно. «Заморский торговый гость» – купец, ведущий торговлю с иными странами. Раз из Волыни – с Польшей торгует, с венграми, с галичанами… А нынче, похоже – из Киева…
– Приятно слышать! – Сотник тоже спешился и поклонился…
Немного поговорили, в Турове нашлись общие знакомые – тот же купец Никифор, родной Мишин дядька по матери.
– А! То-то я и смотрю… Никифор рассказывал!
Торговец заулыбался и расслабленно перевел дух.
Знакомый, это не какой-нибудь там «господин Никто», если что, и спросить можно, раз уж ясно – с кого. С Одятой Геронтовым сотник и передал написанное накануне письмо. Прощаясь, выпили по чарочке из предложенной купцом баклажки. Костров не разводили, долгих разговоров не устраивали – у всех были дела, все спешили.
– А это не ваших мы у Кошкина мыса встретили? – уже усевшись в седло, неожиданно поинтересовался торговец. – Трое… или четверо… На конях, оружны, но без кольчуг. Нас увидали – скрылись. Вот и гадали – тати или кто еше? Теперь думаю – ваши…
– Да нет, не наши… – Михайла покачал головой. – У Кошкина мыса, говоришь…
– Да тут, недалече… верст пять.
Пожелав друг другу доброго пути, Мишина ватага и купеческий караван спокойно разъехались, разошлись, как в море корабли.
– Что за Кошкин мыс, интересно? – подогнав коня, задумчиво пробормотал сотник. – Что-то я от Рогволда про него не слышал. Да и не останавливались мы там на лодьях…
Сообщение о неизвестных всадниках Михайла и все его люди восприняли очень серьезно. Ну и что с того, что вооруженных незнакомцев всего трое или четверо. Это ведь так только торговец сказал, а кто знает, сколько их там на самом деле? Может, целая шайка?
Караваны торговые по зимникам грабили, причем довольно часто, поэтому к любому подозрительному известию следовало отнестись соответствующе! Сотник так и поступил, велев парням не расслабляться и смотреть в оба. Так и без того ведь смотрели, любой путь опасен.
Вскоре впереди показался мыс – не слишком высокий, поросший кустарником и редколесьем плоский пологий холм. Мыс как мыс, с одной лишь особенностью – на его оконечности торчал какой-то каменный столб!
– Гляди-ка – идолище поганое! – сняв шлем, покачал головой Велимудр. – Господин сотник… Разрешите осмотреть?
– Давайте… И внимательней! Снега пока не было – ищите следы…
Велькин «взвод» – полдюжины парней, свободных от караула, – поднимая золотистую снежную пыль, бросил коней к берегу. Видно было, как юные воины взметнулись на мыс, спешились, прошлись по лесочку…
Основная ватага скорости не снижала, так и продвигалась вперед. Сотник ехал чуть позади всех, с тревогой посматривая на затягивающееся темно-серыми тучами небо. Метели еще не хватало! Хотя по февралю-то – в самый раз…

– Дневку там кто-то устраивал, господин сотник, – догнав ватагу, молодцевато доложил Велька. – Судя по следам – человека четыре или даже пять, не больше.
Сотник вскинул глаза:
– Почему именно дневку, а не ночевку или многодневный привал?
– Шатров не разбивали, шалашей не устраивали, – тут же пояснил Велимудр. – Даже лошадей не треножили, просто привязали к деревьям – по следам видно. Однако костерок небольшой разожгли – грелись. Словно бы, господин сотник, поджидали кого-то.
– А может, это просто охотники? – Михайла все же хотел точно знать весь ход мыслей своего рыжего десятника, сам он вовсе не собирался лично выезжать на всякие мелкие непонятки. Делегирование полномочий! Людям нужно доверять, но и следить, чтобы они это доверие оправдывали.
Похоже, Велимудр как раз и оправдывал…
– Ежели охотники – так чего же дичь не освежевали? Деревни тут не близко – пока сюда ехали, неужто не запромыслили рябчика или глухаря? Да хотя бы зайца – их тут пропасть, прямо из-под ног скачут… Парни мои полдюжины взяли – на жаркое! Кто на стрелы, а кто и на копье.
– Не охотники… не купцы… А кто тогда? Как сам-то мыслишь? – пригладив бородку, прямо спросил Михаил.
Рыжий отозвался без промедления:
– Мыслю – разбойный это люд, тати лесные!
– О как! Будь добр, мысль свою разверни.
– Ну, это… – ненадолго замялся Велька. – Как бы сказать… Эти четверо или пятеро не так просто сидели – добычу высматривали. Шайка из человек с дюжину, вряд ли больше. Была бы больше – на обоз бы недавний напали или вот – на нас. Небольшой же ватаге ни обоз справный, ни мы не по зубам. Думаю, тати с мыса ко своим подалися – кого-нибудь помелкотнее ждать. И ведь дождутся! Кабы не так, зря б тут не сидели.
Выслушав, сотник одобрительно кивнул. Рыжий Велимудр наконец-то научился рассуждать логично и мудро. То ли приятель Ермил его научил, то ли парень просто-напросто вырос и поумнел. Как бы то ни было, а похвалу новоявленный десятник вполне заслужил – пусть гордится!
– Молодец, Велимудр! Давай так и дальше.
От скупой сей похвалы отрок расцвел, прямо как красная девица! Зарумянился, заулыбался конфузливо…
– А с чего такое название-то – Кошкин мыс? – вдруг вспомнил Михайла. – И что там за идол, не разобрался?
– Как раз об идоле и хотел сказать, – Велька моргнул и тряхнул рыжими локонами. – Лев там вырезан… Точно – лев. Такие столбы мы когда-то в Царьграде видели. Лев… но похож на кошку. Вот и Кошкин мыс.
Что ж, логично…

На ночлег остановились уже далеко за мысом, на старой стоянке у подножия холма. Судя по расчищенному снегу, кострищам и не растасканным по веткам шалашам, именно здесь и останавливались все торговые караваны, в том числе и обоз волынского купца Одяты.
– Славно как! И шалаши уже есть и – смотри-ка! – дрова! Самим-то рубить не надо… – спешившись, открыто радовался Неждан Лыко, невысокий парнишка из Велькиного десятка. Склонный к полноте, длиннорукий, с круглым лицом и пушистыми девичьими ресницами, Неждан отличался домовитостью и рачительностью, в своем десятке исполняя обязанности кладовщика-баталера. За припасы отвечал, за оружие, за коней… Человек не последний!
Правда, почему-то мало кто из десятка его любил… Может быть, из-за излишней домовитости, граничащей со скопидомством? Отрок-то был из тех жадных до добра людей, неустанно тянувших «усе до сэбэ». Но в делах служебных отличался щепетильностью… да и вообще – такие люди нужны. Разве ж найдете старшину лучше? Что ни спроси – все у Неждана найдется, правда, зимой снега не выпросишь – жадноват… Но это уж для кого как! Для кого жадноват, а для иных девок…
Не нравилось это многим, да… Так воин не пряник медовый и не ромейский солид, чтобы всем нравиться! Зато в десятке все есть. Именно так и рассуждал Велимудр, молодой десятник. Не присматривался к людям пристально, не умел еще, только постигал пока сложную управленческую науку!
А присмотреться бы следовало! Тогда б заметил, что у Неждана Лыко прихлебатели появились, те, кто за мзду малую все за него делать стали! Должники появились тоже… Правда, в десятке таких мало было – осторожничал Неждан, мечтал покровителем сильным обзавестись… А уж тогда… Тогда дела делать можно!
– Неждане… – сняв шапку, заглянул в шалаш Карась Нудыгин, парень с виду крепкий, однако внутренне – словно кисель. Без отца рос, не было в нем стержня, однако пока что это никто еще не разглядел. Никто, кроме Неждана.
– А я тебе лапника принес, Неждане… Чтоб спать-почивать помягчее…
– Помягчее знаешь с кем? – хмыкнув, Лыко покривил губы. – Все напомнить хочу… Ты, Карасище, когда мне должок отдашь?
– Так это… Договорились же – с первой добычи, – испуганно дернулся парень.
– Ах да, да, помню… – Неждан неожиданно засмеялся, только вот смех его показался Карасю каким-то неприятным, неискренним… Ну, дак так оно и было!
– Вот что, друже Карась, – отсмеявшись, скопидом изобразил на лице самую приветливую улыбку. Правда, уже начинало смеркаться, так что в шалаше были видны лишь сверкнувшие белые зубы. – Я вот подумал – оставь ты добычу себе…
– Себе? – не очень-то умный от природы, Карась не верил собственному счастью. Но очень хотел верить!
– Себе, себе… Матери, вернешься – дашь, сестрам… Чего я тебя добычи буду лишать? Мы тут все как братья…
– Да-да, Неждане, то так! Да я для тебя…
– Знаю, – Неждан вновь улыбнулся и на всякий случай понизил голос: – Вот послушай… Мы вчетвером обычно ночуем, так?
– Так! Ты, я да Колбята с Глебом.
– Только у Колбяты с Глебом нынче – вторая стража.
– А третья – у нас…
– Да помню, друг, помню… – Неждан ласково положил руку на плечо собеседника. – Только мы с тобой до нашей стражи одно дел спроворим… веселое… Половецкую девку видал?
– Видал. Тощая…
– Понимал бы что! Тайну тебе скажу. Дева эта мне восхотела отдаться, – поведя плечом, Неждан гаденько засмеялся. – Что смотришь? Мне, мне… Знаешь ведь, меня девки любят.
– Так это… ведаю…
– С самого начала на меня смотрела глазами медовыми… – жарким шепотом продолжал Неждан Лыко. – Второй день проходу не дает, мы ж с ней рядом едем… Давай да давай! Не знаю уж, как и отвадить…
– Сотнику сказать!
– Сказал бы… да девку жалко. Я что – доносчик какой?
– Ну-у… тогда и не знаю…
– Зато я знаю! – Неждан заговорщически подмигнул. – Знаю, что девок обижать нельзя. Я и не забижаю… За то они меня и… хе-хе… любят… Так вот: просит – получит. Но тайно!
– Тайно?
– Мы с ней как раз и сговорились, чтоб так… На второй страже половчанка сюда придет. Сама. Еще и выпить захотела… Ну, выпить-то у меня есть. Хотя это, сам знаешь, запрещено. Но ежели что – мы с тобой всю вину на себя возьмем. Ты ей и предложи – возьми, вот, баклажку… А не хочешь – так я один…
– Не, не, Неждан, что ты! Мы ж друзья…. А не толоки это выйдут? Коли мы вдвоем… да еще пьяную…
– Она ж сама сказал – глухой? Сама вскоре и явится. Силком мы ее не тащим…
– Ну коли так.
Средь расчищенного снега шаяли на оттаявшей земле догорающие костры, в темно-синем небе загорались желтые звезды. Над старой корявой сосною, что росла у самой реки, на круче, повис золотистый месяц…
Тихо было кругом. Только вот вдруг прокричала сорока… Тут же из шалашей выбрались юные воины. Сменилась первая стража.
А чуть погодя шевельнулся полог у походной палатки… Выглянув, бесшумно выползла в ночь златовласая половчанка Лана…

* * *

Дева проскользнула в шалаш неслышно, как тень. Оглянулась на пламя костра, горевшего рядом, почти у самого входа. Золотистые отблески отразились в зеленых глазах степнячки, загадочная улыбка тронула губы.
– Я пришла, – усаживаясь на волчью шкуру, наброшенную на лапник, тихо промолвила гостья. – У вас тепло. Так что с моим делом? Ты обещал сапоги. Я куплю, правда, заплачу позже…
– Конечно, заплатишь… – Неждан Лыко хитровато улыбнулся и, незаметно толкнув в бок напарника, шепнул: – Ну, угощай гостью!
Тот взял баклажку:
– Выпей, красавица. Вкусно!
– Ага…
Взяв баклажку, Лана сделала несколько глотков, прикрыла глаза и вдруг завалилась на шкуру.
– Вот та-ак, – подмигнув напарнику, Неждан несколько раз толкнул уснувшую половчанку и принялся быстро стаскивать с нее одежку. – Вот та-ак…
Стащив с гостьи тунику, погладил маленькую торчащую грудь, обернулся:
– Ну, что стоишь, Карасище? Помогай! А то я упарился уже весь…
– А?.. – словно зачарованный, Карась смотрел на полуголую юную деву. Лишь после слов Неждана опомнился, снял с девчонки лапти да принялся помогать стаскивать штаны.
Лана не просыпалась, лишь негромко стонала – видать, что-то недоброе снилось…
– А она ничего, красна! – похлопав спящую степнячку по бедру, Лыко рассупонил порты, пристроился. – Ну, да другой все одно нету… Й-эх! Уж, какая есть, эх…
Волосатые ягодицы парня мерно качнулись, захрустел лапник… Девушка вскрикнула, застонала куда громче, скривилась, но так и не проснулась.
– Й-эх… – сладострастно приговаривал Лыко. – Йэх…
Порыв плотской любви закончился как-то очень уж быстро – и минуты не прошло. Плохой выдался из Неждана любовник. Впрочем, гостья все равно спала как убитая, лишь иногда постанывала и металась.
– Ну что? – обернувшись, парняга похотливо ухмыльнулся. – Давай уж теперь… Тешься!
– Да я…
– Не боись, не проснется! Знахарка мне славное зелье дала. Вот – пригодилось. Давай, давай… иль не мужик ты?
– Ну разве что… так… Только ты это… посматривай, как бы кто…
Сняв штаны, Карась опустился на колени, но как-то все было не очень охотно… Краснея, он затравленно оглянулся на Лыко…
– Ты это…
– Да не смотрю я, не смотрю…
Сглотнув слюну, парень вытянул руки и потрогал девичью грудь, но так и не распалился. То ли грудь была маленькой, то ли девка – лишком уж тощей, а может, и ситуация не способствовала…
– А давай-ка ее на живот перевернем, – азартно предложил Неждан.

Часть вторая
Половецкие степи

Глава 1

Ратное – Припять. Февраль – март 1129 года 

К своей ночной страже Добровоя, как и всегда, отнеслась ответственно и серьезно. С вечера выспалась и проснулась сама, без всякого понукания. Да и некому было будить-понукать – невольная напарница Лана куда-то исчезла. Вышла, что ли, «на двор»? С вечера-то воды напилась… Вот и приспичило.
Натянув кольчугу, девушка взяла арбалет, но тут же положила его обратно к изголовью, на лапник. Ночью-то не особо постреляешь! А вот рогатина – она в самый раз будет. И от врага, и от зверя лесного…
– Лана! – выбравшись из походной палатки, негромко позвала Войша и, не услыхав ответа, повела плечом. Ну, да никуда не денется! А звать погромче – всех разбудить. Ладно… Ежели к середине стражи не найдется соседка – вот тогда можно и покричать. Пока же…
Прикинув, как быстрее пройти на пост, девушка закинула рогатину на плечо и браво зашагала мимо угасающего костра – главного. У палаток и шалашей еще горели-шаяли несколько небольших костерков – для тепла. Впрочем, было не холодно – скорее, просто сыро. Даже, похоже, пытался накрапывать дождик. Оттепель.
Обогнув кострище, Войша вдруг услышала стон… Явно девичий – он донесся из крайнего шалаша с бодро пылающим костерком у входа в шалаш.
И кто там мог стонать? Девушка презрительно покривила губы. Господин сотник же ясно приказал – никаких шашней в походе не разводить! А то вся дисциплина – к черту. Он так и сказал – дис-цип-ли-на. Слово было непонятное, но красивое… как женское имя.
А ну-ка, что там за дис-цип-ли-на?
Наклонившись, девушка заглянула в шалаш…
– Что это тут у вас, а?
Что-то метнулось – какая-то тень…

Услыхав шаги и голос, Неждан, не раздумывая, схватил лежавшую у входа дубинку и что есть силы треснул ей по затылку напарника!
Бедолага Карась, как был, так и лег. Со спущенными портами. Прямо на голую девушку, Лану…
– Ах, Войша… Вовремя ты!
Обернувшись, Неждан быстро заговорил, помахивая окровавленной дубинкой:
– Я это… в лес ходил. По большой нужде приспичило. Вернулся, а тут этот! Девку притащил, опоил чем-то… Говорю – перестань! А он зашибить грозится… А дева-то стонет… Я и вот… дубинкой… Не рассчитал…
Бросив наконец дубину, Неждан растерянно развел руками и, глянув на лежащего без чувств напарника, заплакал навзрыд.
– У-уу… Карасинушка… у-у-у… Дружок он мой был, почти что брат названый…
– Так, может, еще жив…
Аккуратно положив рогатину, Добровоя припала к груди отрока… Прислушалась, обернулась:
– Готов! Сердце не бьется.
– Зато эта вон… стонет…
– Ладно! Ты тут будь. А я побегу к сотнику!
– Давай! Эх… вовремя ты, Добровоя.

Михайла явился на место происшествия тотчас же. Осмотрел шалаш, велев Войше увести Лану – девчонка так еще толком не оклемалась. Сотник лично опросил Неждана. Выслушав, покачал головой…
– Так, говоришь, заманил?
– Ну да, – истово перекрестился парень. – Узнал у меня, что девка за сапогами явится. Я ведь ей обещал сапоги-то… Думал, я в страже буду. А я – тут. Правда, живот прихватило, мочи нет… Прихожу – а они, вот…
– Ну, это я уже слышал… Котомка Карасева где?
– А вот, господин сотник. – Неждан с готовностью протянул мешок и снова перекрестился, застонал. – Ой, горе мне, горе! Это ж я дружка своего… брата… Господи Иисусе Христе! Нет мне прощения, нету-у…
В котомке Карася среди прочих вещей обнаружилась и початая плетеная баклажка. Еще одна, точно такая же, но пустая, валялась на лапнике, рядом.
– Его? – вскинул глаза сотник.
– Его, его, – Неждан быстро закивал. – Он и раньше мне предлагал как-то. Каюсь – не доложил. Пожалел – друг все же!
– Разберемся… – тихо промолвил Михаил. – Оружие сдать. Оставаться пока в шалаше… Войша! Охранять!
– Есть, господин сотник.
Погибшего бедолагу похоронили здесь же, неподалеку, на косогоре, где уже практически не было снега да и земля оказалась мягкой. Вот тут и пригодились так называемые «саперные» лопатки из мастерской Кузнечика! Удобные, острые, стальные! Такие и вместо оружия можно запросто использовать. Местные же лопаты делали полностью деревянными, лишь рабочий край обивали железом.
Всем сказали, мол, оступился Карась да полетел в волчью яму. Там и шею себе сломал. Увы! Несчастный случай.
А что еще говорить-то было? Тем более что пришедшая в себя половчанка мало что помнила. Помнила, что за сапогами пошла, шалаш помнила, а дальше… Да, зельем-то ее угощал Карась – это Лана припомнила…
Михайла только головой покачал:
– Эх, дева, дева… Про сапоги-то и мне сказать могла.
– Не хотела отвлекать, мой господин, по всякой мелочи…
Сапоги, кстати, ей Неждан выдал. Как и обещал. В самую пору пришлись, хоть и мужские, юфтевые.
Ну, хоть так… А вообще, жаль Карася, добрый был воин. Напрасно Неждан так вот… не рассчитал. Ну, и наказали бы обоих, и что с того? Теперь один наказуемый – сам Неждан Лыко. Ну и половчанка под большим подозрением – с чего это она, на ночь-то глядя, за сапогами пошла? Хотя попробуй тут пойми, чего хотела? Взглянет глазищами своими степными – не утонуть бы!
Минус один… Двадцать теперь осталось. Ровно двадцать. А ведь еще даже до Киева не дошли.
От Ратного до Киева примерно около трехсот пятидесяти километров пути. Частью – по замерзшей реке Припяти, частью – по левому ее берегу, по торговому тракту. Ну, по тракту – если раненько лед таять начнет.
Сотник планировал потратить на весь путь примерно пару недель, то есть быть в Киеве уже к началу марта, еще до распутицы, хотя погоду не угадаешь. Ранняя весна будет, нет ли – один Господь знает.
Суточный переход всадников без обоза и пехоты – пятьдесят – восемьдесят километров. Но это в среднем и при самых благоприятных условиях, которых, конечно, не будет, ибо надо учитывать погоду, необходимость остановок для отдыха, состояние пути, непредвиденные задержки, четкость организации похода.
Понятно, что от Михайлы Лисовина и всех его людей зависело только последнее, все же остальное, увы, не было в их власти.
Вот, почти сразу же начались непредвиденные задержки – похороны. Еще нужно было как-то наказать Неждана и, вообще, решить – можно ли теперь ему полностью доверять? Убил своего… Да, защищал девушку… Но – убил! Мог бы как-то помягче… Или все было не так? Или они эту девицу просто не поделили? Пойми тут, коли сама потерпевшая ничего толком не помнит. Или – врет? Просто говорить не хочет. Может, и впрямь лучше будет избавиться от нее при первой же возможности? Оставить в Киеве – продать. Ну, в самом деле, не бросать же в лесу?
И с Нежданом Лыко обязательно что-то порешать надо. Чтоб понял… Чтоб знал.
Но что тогда сказать остальным?
«А ничего не говорить, сэр Майкл! Военная структура всегда авторитарна, и демократию тут разводить нечего. Более того – вредно! Что все узнают-то? Что Неждан вступился за девчонку и случайно убил напарника. Плохо? Несомненно. Значит, наказать. Только – собственным приказом, без всяких собраний, обсуждений и прочего. Общественное мнение в таком случае и так будет на стороне отца-командира. Да, Неждан убил случайно, но должен быть наказан, и в этом – справедливость. 
Что же касается общественного мнения, то еще английский мыслитель Джон Локк считал его проявлением нравственности. Если религиозные заповеди есть мера греха и исполнения долга, а гражданские законы – мера преступления и неприступности, то законы общественного мнения – мера добродетели или порока. В свою очередь, мерилом этих последних являются одобрение или нерасположение, восхваление или порицание, которые, по скрытому и молчаливому согласию, устанавливаются в различных человеческих социумах. 
Наказание Неждана явно будет одобрено всеми, но опять же – смотря какое наказание. Об этом нужно думать, чтоб не вышло, как в школе, куда – при практически полной безответственности учеников – бездумно перенесли «взрослые» виды наказаний. Например, объявить выговор… И что? Что лоботрясу с того выговора, коли характеристика ему не нужна, в университет он не собирается? У взрослых понятно: получил “строгача” – фиг тебе, а не премия, и отпуск – в “мартобре”». 
Вот здесь просто погрозить пальцем было не комильфо – не поняли бы. Что остается? Дать плетей? В принципе, можно… А еще лучше – понизить в должности! Кто у нас Неждан Лыко? Завхоз, если по понятиям двадцать первого века! Должности своей вполне соответствует и даже ею гордится. И все это видят и знают. Значит…» 
– Велимудр! Погодь-ка…
Подозвав к себе рыжего Вельку – походного десятника, коему непосредственно подчинялись Неждан и покойный Карась, – сотник придержал коня, так, чтоб чуть поотстать от ватаги, подальше от лишних ушей.
– А скажи-ка, Веля, вот Неждан Лыко – он каков?
– Силен, упрям, послушен, – без раздумий отозвался рыжий.
Потрепав коня по гриве, сотник хмыкнул в усы:
– А если копнуть поглубже? Скажем, философически…
– Ка-ак?
– Ну… как Козьма Индикоплов… ты ведь его читал.
– Тот, что про прямоугольность Земли написал? Несторианин? – припомнив, Велька сдвинул на затылок шапку и признался: – Не, господин сотник, не читал. Мне про него Ермилко рассказывал. Так, говорите, копнуть?
– А и копнуть, – одобрительно покивал Михайла. – Вполне подходящее слово.
– Ну, если копнуть… – рыжий задумался, посматривая на близкий берег, поросший заснеженным лесом и – ближе к реке – вербою, черноталом, ивой… – Я б сказал – жадноват. Да что там жадноват – скупердяй, каких еще поискать! Зимой снега не выпросишь. Потому и за хозяйство отвечать поставлен – ничего не упустит, ничего просто так не даст.
– Значит, должность свою Неждан любит? – уточнил сотник.
Велька пожал плечами:
– Еще как. Гордится даже. Кичится, я бы сказал.
– И все об этом знают?
– Ага.
– И, ежели Неждана с должности убрать, то это будет для него тяжким наказанием, так? – Миша искоса глянул на собеседника.
– Так, – отрывисто кивнул тот.
– И все будут знать, что для Неждана – это самое суровое наказание! Куда хуже, чем плети.
– В точку, господин сотник! – засмеялся Велимудр. – Кого вот только на его место поставить?
– А вот об этом я тебя и спрошу!
Рыжий задумался, почесывая подбородок…
– Пожалуй, Трофима, покойного Нехлюда Рыбкина сына. Да, Трофим подойдет. Он вообще – обстоятельный. Правда, любит рубить с плеча. Но всегда за правду.

То, что Трофим Нехлюдов «любит рубить с плеча», Михайла увидел сразу же, когда объявил приказ об отстранении и назначении, – уже за обедом.
Никакого официального обсуждения сотник, как и решил, не устраивал, но все, конечно, стали обсуждать – промеж собою, вполголоса… А как же! Такая-то новость!
Отойдя в сторонку – поболтать с Добровоей, сотник присмотрелся, прислушался…
– Вот правильно! Теперь уж Неждан – как все. Эвон, с лица спал…
– Я б его вообще казнил, – позабыв про ложку, выпалил Трофим – коренастый, с крупным некрасивым лицом, с черными – мелким бесом – кудрями. – Да-да, казнил бы. И девку эту… Чтоб неповадно!
– Уймись, Трофиме! Тебе волю дай, так ты б всех казнил.
– Потому что я – за правду! А правда в том, что из-за них одного бойца мы уже потеряли! Как можно было нарушить приказ?
Таких прытких молодых людей Миша про себя называл «комсомольцами» и не очень-то доверял подобным говорунам. Да. Трофим Нехлюдов сейчас говорил правду. Но как-то слишком уж истово, напоказ.
Или господин сотник просто-напросто придирался? Бог весть, может, и так…

* * *

Что-то черное, быстрое вдруг со свистом пронеслось в воздухе, описав кривую дугу впилось снег…
– Стрела, господин сотник! – глянув, тут же доложил Глузд.
Сотник поднял коня на дыбы.
– Отряд! К бою!
Тут уж каждый знал свое дело и свое место в строю. Арбалетчики тут же спешились, заряжая самострелы, конные ратники сменили шапки на шлемы, приготовили копья, грозно поглядывая поверх больших миндалевидных щитов.
Еще прилетела парочка стрел – в щиты и впились!
– Левая рука – Велька, правая рука – за мной. Ермил – на месте. Вперед, к ивняку. Взять вражин в клещи!
Тревожно заржали кони. Взметнулись из-под копыт комки снега. Шестеро конников повернули налево, а пятеро – плюс сам сотник – направо… Понеслись – ветер в лицо!
Прямо душа запела:

Мы красные кавалеристы, и про нас…

На пологом и солнечном склоне снег уже почти стаял, правда, копыта лошадей скользили по льду…
Снова полетели стрелы. Да, враги били из ивняка. И, судя по количеству стрел, их было не так уж и много… Правда, заросли задержали коней, и сотник приказал спешиться. Главное уже было сделано – вражеской дислокации воины достигли без потерь… Теперь оставалось врага обнаружить, и уж тогда…
Слева громко закричала сойка – ратники Велимудра подали условный сигнал, мол, уже здесь, наступаем, ищем…
Внимательно осматривая заросли, сотник велел дать ответ. Сам же крепче сжал в руке меч.
– Вот они, господине! – указал рогатиной Велька. – За березой… Стоят!
И впрямь – стояли. Двое, в каких-то рубищах и шапках… Не просто стояли – из луков целились, высматривали…
Михайла махнул рукой:
– Давай!
Рыжий ловко метнул рогатину, поразив одного гада в самое сердце! Враг упал…
– Ага-а!!!
А второй так и стоял, целился, словно бы ничего не случилось… Что-то здесь было не так!
– Всем стоять! – приказал Миша.
Велька тут же подал сигнал – три раза коротко свистнул.
Сотник внимательно всмотрелся… и с раздражением сплюнул:
– Это ж чучела! Черт… Осторожней!
Сделав пару шагов, Михайла взял у Глузда рогатину и ткнул ею в снег… Сделав еще шаг – снова ткнул… Копье ушло в снег!
– Волчья яма! Обойти! Обыскать тут все…
Обошли. Обыскали… Да уж, если б не предчувствие сотника, плоховато это все кончилось бы кое для кого… Для того же Вельки или, вон, Глузда…
– Нет никого, господин сотник! – выбравшись из кустов, доложил юный воин с восторженно-детским лицом и белыми, выбивающимися из-под шлема локонами. Изяслав. Все звали его Славкой… – Похоже, ускакали уже… Трусы!
– Да нет, не трусы… – поглядывая на чучел и черный провал в снегу, Миша покачал головой. – Тут дело похуже.
Осмотрев заросли, ратники обнаружили и место, где привязывали лошадей, и следы копыт, ведущие по зимнику в чащу. Сбежали, да! Напакостили – и сбежали. Видимо, такова и была цель. Однако подготовились на совесть – и чучела сделали, и выкопали яму…
– Что там с ямой, Глузд?
– Старая, господин сотник. Но колья новые, острые.
Вот так…
Тут подскочил и Велька.
– Ушли, гады! Прикажете преследовать?
– Нет. Продолжаем путь. Мы здесь не для того, чтобы преследовать всяких лесных татей.

И вновь потянулся под копытами путь – широкий, наезженный многочисленными обозами, зимник, то идущий прямо по замерзшей реке, то срезающий, спрямляющий речные извилины сушей.
Никто ватагу не преследовал, и наглая попытка атаки больше не повторилась…
– Как думаете, кто бы это мог быть? – на этот раз сотник выбрал себе в собеседники Ермила и Добровою. И не ошибся!
– Думаю, это вряд ли местные, – покачала головой Войша. – Видели же, что не обоз – воины. Зачем задирались, заманивали? Чтоб кого-то убить. Кто-то вредит именно нам, сотник!
Ермил повернул голову.
– Что ж, получается, они от самого Ратного за нами идут?
– Не за нами. Чуть впереди, – упрямо набычилась девушка.
– Но их не очень-то много…
– Ну ясен пень!
– Судя по следам коней – от силы полдюжины, а то и меньше, – вскользь заметил сотник. – И мне почему-то вспомнился пропавший волхв Кочубар. И четверо мужиков, что ушли со двора вдовы Брячиславы.
– Но мы ведь можем их догнать! – приподнявшись в седле, Добровоя сердито сверкнула глазами. – Они ж где-то рядом!
Ермил неожиданно улыбнулся:
– Ты правильно сказала – чуть впереди. Но – все время начеку, все время в засаде! Правда, кушать что-то должны…
– Ясен пень! Все равно ж можно…
– Можно-то можно, – хмыкнув, вступил в беседу Михайла. – Только не забывайте, мои юные друзья, – у нас совершенно нет времени! А вообще – будьте всегда начеку. И остальным передайте. Кстати, сегодня ночуем на постоялом дворе. В человеческих, так сказать, условиях.

* * *

Постоялый двор, расположенный на перекрестке торговых путей, недалеко от славного города Овруча, представлял собой два приземистых обширных сруба, соединенные буквой «Т». На первом этаже «верхней», так сказать, «перекладины» располагалась общая людская, на втором – более или менее сносные покои для богатых купцов и паломников. Примыкающую же «перемычку» полностью занимала корчма, имевшая два входа-выхода – парадный и «черный». По «черному» туда-сюда сновали корчемные служки – носили еду, кухня-то располагалась во дворе, невдалеке от колодца.
В корчме, на выстроенной на польский манер галерейке, тоже располагались покои, но особого рода, не только для ночевки, но и для любовных утех. В гулящих девках недостатка не было, парочка таких «странниц» увязалась за ватажкой еще по пути, верст за пять от постоялого двора.
Две шалавы – одна рыжая, другая чернявая – лет, наверное, по шестнадцати-двадцати, однако кто их года мерил? Вполне себе симпатичные: рыженькая – пухленькая, светлокожая, с забавными веснушками на круглом лице, чернявенькая же – эдакая смуглая худышка, сильно похожая на испанку… или, скорей уж, на цыганку, они как раз в это время кочевали, понемножку занимая Европу.
Обе – судя по всему, подружки – стояли на перекрестке, у деревянного киота-столбца с иконкой Николая Чудотворца и строили глазки всем встречным-поперечным. Одеты не то чтобы бедно, но как-то вызывающе – полушубки распахнуты, волосы перехвачены повязками-лентами, да и все как-то уж чересчур ярко – красные кушаки, красные, щедро накрашенные румянами щеки, синие стеклянные браслетики, серьги да кольца из серебра.
– Ой, ратнички! – завидев ватагу, девчонки нисколько не испугались, видать, давно уже перестали бояться или, скорей, имели здесь сильного покровителя, какого-нибудь боярина или даже князя – без этого и в те времена никак!
– И куда же вы, ратнички путь держите?
– Куда надо! – сделав надменное лицо, сурово отозвался Велька.
Едущий следом за ним Глузд смачно сплюнул и подогнал коня. А вот провинившийся недавно Неждан чуток задержался…
– Ой, какие у вас коняки справные! А вы, верно, на войну? Поди, на половцев?
Михаил скривился и хмыкнул: ну вот – уже и каждая собака знает! Потом улыбнулся – девчонок, даже гулящих, зря обижать не следовало.
– А вы откуда про половцев ведаете?
Девицы переглянулись и прыснули:
– Ну, вот тебе и Смоленский шлях! Это там, верно, не знают ничего – далеко. А мы-то в Овруче… Кто ж не ведает, что Мстислав-князь рати на половцев собирает? Тут до вас уже проходили, много.
– Ой, девы… Все-то вы знаете! – отправив ватажку вперед, сотник придержал коня. – А ну как и поганые прознают?
– А и прознают, так что с того? – подбоченилась рыжая. – Князь ведь по весне пойдет. Лошади у половцев отощавши, вежи их и все пути-дорожки – известны наперечет. Вот и выходит, что деваться-то поганым некуда. Разве что за море, к ромеям, уходить… Ну или к мадьярам – многие вежи туда и подалися.
Гулящие, похоже, много чего знали, что и понятно – со всяким народом водились, так сказать – обслуживали…
– Видали – лошади заводные у вас… До корчмы подвезете? А то ленно по кочкам тащиться пять верст… Мы и без седел можем!
– Ну, коли без седел… – смеясь, развел руками Михайла. – Что с вами делать? Давайте рать нагонять!
Взяли девок, подвезли – не жалко. Хорошие оказались девчонки, смешливые – Миша с ними всю дорогу болтал, много чего нового для себя узнавал да на ус наматывал.
– Мстислав-князь всех людей своих, воев да прочих, на поганых позвал! Мнози не отказали, прислали рати. Иные же… – рыжая, звали ее Катерина, махнула рукой.
– А что – иные? – тут же уточнил Михаил.
– Да всяко, господине! – чернявенькая – Ульдина – тоже вступила в беседу, не все же подружке болтать. – Говорят, Мстислав-князь на Боняка, половецкого хана, рати позвал… Да вот только полоцкий князь Давыд Всеславич отказался…
– Сказал – оба вы здравствуйте, а у меня и дома есть, что сторожить.
– Прям так и сказал? – засмеялся сотник. – А вы рядом стояли, слушали…
– Ну, положим, не стояли… – гулящие снова переглянулись, хохотнули.
– Не стояли – лежали, – оскалила зубы рыженькая Катерина. – С важными очень людьми!
– Ой, прям так и с важными? – продолжал «подначивать» сотник, ничуть не жалевший о том, что прихватил подружек с собой. Хорошие оказались девчонки – разговорчивые!
– С важными, с важными… – Ульдина зачем-то понизила голос и оглянулась по сторонам…
Михайла нарочито скривился:
– Ну, для кого-то и закуп – важный человек.
– Может, и закуп… А огнищанин Мстислава-князя – Демид Парфеныч, а? – с вызовом бросила чернявенькая. – Это для тебя не важный человек?
«Огнищанин… первый помощник и управитель князя», – быстро пронеслось в мозгу сотника. Человек влияния немалого. Что ж он с этими-то так вот разоткровенничался? Сдержаться не смог?
– Лжа то есть! Все вы врете. – Сотник тут же придал лицу самое недоверчивое выражение, с этаким легким оттенком презрения – мол, видали мы таких хвастунишек, всем верить – так никакой веры не хватит!
– Мы? Врем? – взвились девки.
А сотник лишь усмехался, знал, прекрасно знал, как себя с девками такими вести. Как разговорить, чтоб все, что знали, – сказали, поведали…
– Ну, конечно ж, мы не самого Демида Парфеныча ублажали – людей его, – неожиданно улыбнулась рыжая. – А люди-то, свита – многое за господином своим примечают, знают. Хоть ты смерд, хоть ты закуп, холоп обельный або воин простой… Важные-то люди простых ведь не замечают. Вот и не стесняются…
– А уж те, простые-то, потом тоже важничают – и всяк норовит себя показать, – Ульдина сверкнула черными, как антрацит, глазами. – Вот и показывают. Мол, вона, с какими людьми я знаком-то!
– Ну, вы прям философы, девки! – выслушав, неподдельно удивился сотник.
– Философы? А… любомудры… – чернявенькая прищурилась. – Слыхали мы и про таких! И вообще, много чего слыхали.
– Я то и вижу… – Михайла пригладил бородку, оглянулся и негромко спросил: – А про чужих татей в лесу слышали? Шалят, сукины дети… Знает ли здешний боярин про них?
Вот про боярина сотник попал в точку! Ну да, всё как в девяностые… Чужим бандитам ничего обломиться не должно! Своих хватает…
– Да пока, верно, не ведает… – девчонки разом переменились в лицах, посерьезнели…
– А вы, стало быть, ведаете? – не отставал Михайла. – Иль языки, что помело, нет?
– Про татей чужих мы слыхали, – Ульдина отозвалась со всей серьезностью, даже улыбаться перестала. – Сами не встречали, но слышать – слышали. Микулко Язь третьего дня говорил, дескать видал на берегу четверых чужаков – смердов. И с ним пятый – тот как боярин одет… На волхва похож – косматая бородища!
– А Микулко Язь – это…
– Купчишко мелкий – торговый гость… – пояснила рыжая. – Больше по деревням, особого добра не наживает. Да вот еще Олежко Нурман тех же самых встретил… Боярину, думаю, донесли уже или всяко донесут…
– Ничего и не донесут! – чернявенькая Ульдина дернула шеей. – Откуда знают, что те – тати? Что они, ограбили кого-то, убили? Может, это просто купцы? Или – охочие люди, бродники – к Мстиславу пробираются, супротив половцев. Мало ли нынче таких?
– Или – к половцам, к Боняку, супротив Мстислава…
– Ну или так, – кивнув, Ульдина согласилась с подружкой. – А вон уж и постоялый двор – приехали! Благодарим, боярич. Хороший ты человек, добрый… Но – себе на уме!
– Откуда знаете, что боярич?
– Так видно ж!
Катерина засмеялась, Ульдина же, ловко спрыгнув с коня, подбежала к Мише:
– Коли покои еще свободные есть – угловые не бери. Там и холодно, и снизу слышно все хорошо, разговоры все подслушать можно. Ладно, пошли мы…
Слова благодарности гулящие девки уже не расслышали, исчезли в толпе артельщиков, что как раз заходили во двор… Дюжины две. Молодые мужики, парни – косая сажень в плечах. Кто это был? Плотники, каменщики, землекопы? Или правы девки – «бродники», сброд то есть, что продавался тому, кто больше заплатит: половцам ли, Мстиславу – все равно.

О ночлеге Лисовин сговорился с самим хозяином – плешивым старичком с седенькою бородкой в скромной черной тунике, в каких обычно ходили монахи-схимники. Звали его Ефрем Ипатыч, но сотник уже знал, что имелось у старичка и другое прозвище, весьма красноречивое – Кистень! Ефрем Кистень – бывший разбойник – это вам не какой-нибудь там Ипатыч! Обо всем, конечно, поведали гулящие девки… Где они теперь? Куда делись? Да уж, пожалуй, тут разберешь, в этаком-то многолюдстве.
– Однако народу-у! – не выдержав, восхищенно протянул Глузд. – Словно бы праздник какой…
А ведь прав паренек: вообще-то уже и Масленица скоро – проводы надоевшей зимы… Распутица начнется, дожди, снег весь растает… До распутицы в Киев хорошо бы успеть, поторопиться надо! А что, если купцов, попутчиков отыскать?
Идея была вполне здравой, однако вот с ее воплощением как-то не сложилось. Попутчиков не нашлось…
– Так и ясен пень! – посмеялась Добровоя. – Кто в Киев по торговым делам собирался, так тот уж там, весны-распутицы не дожидаясь. Это мы припозднились, господине! Придется уж одним… А про татей я помню! Коли это наши ратнинские мужики – увидим, узнаем! Коль на взгляд попадутся – мимо не пройдут.
Вот в этом Миша не сомневался ни капельки. Давно уже знал – люди в Средние века отличались памятливостью, особенно на людей, на лица. Увидят раз – и лет через пять вспомнить могут! Частенько именно от этой памятливости и зависела жизнь.
Памятуя наказы встреченных девчонок, от предложенных угловых покоев сотник отказался наотрез, согласившись лишь на те, что были в корчме.
– Правда, там, бывает, шумят, – благообразно погладив бороду, предупредил Ефрем Ипатыч, он же Кистень. Усмехнулся: – Ко Мстиславу-князю путь держишь, мил человек? На половцев?
– Ну, я смотрю, все тут всё знают! – раздраженно отмахнулся Михайла.
– Так и не мудрено, – заулыбался корчмарь. – Ты – главный, с тобой – целая ватажка. Все молоды – совсем еще юнцы. Однако же в кольчугах и при оружии. Так куда такая рать? Ясно – к Мстиславу, на половцев.
– А может – бродники мы, в тати лесные подадимся? – Миша усмехнулся в бородку – холеную и уже достаточно густую для того, чтоб вызывать уважение.
В те времена на Руси мужчина без бороды считался как бы и не мужчиной. Так, что-то вроде, скорее всего, больной. Излишняя растительность на лице, впрочем, тоже не поощрялась – люди с косматыми неухоженными бородищами вызывали сильное подозрение в своей порядочности, косматобородыми были обычно изгои общества – всякие там отшельники, разбойничьи атаманы да волхвы.
Мишу так и подмывало прямо спросить про волхва – «с бородищею сивой». Однако сотник все же благоразумно удержался от излишних вопросов: кто его знает, может, корчмарь с волхвом уже сговорились? Почему бы и нет, с таким-то прозвищем. Лучше уж у девок потом спросить, они ведь тут должны быть, девки-то – рыжая Катька с подружкой своей, Ульдиной.
В тех же покоях вместе с сотником расположились и девы – Добровоя с Ланой. Лишних помещений на постоялом дворе не имелось ввиду предвесеннего многолюдства, когда каждый до наступления распутицы спешил переделать все важные дела. Кто-то – закончить торговый поход, кто-то – навестить родичей, а кто-то – и паломничество совершить, точнее сказать, завершить. Не такие-то и сидни на поверку оказались средневековые люди. Тоже ведь путешествовали, правда, в основном недалеко – по округе. Родичей в дальнем селе навестить, в город, на ярмарку съездить или, там, в монастырь – тоже дело.
Все остальные ратники, как водится, разместились в людской. Компактно – своим углом – на подстеленной старой соломе. Держались дружно – и парней, несмотря на юный вид, никто не задирал – опасались. Видно, все другу за дружку – ватага! – да еще и оружные. Попробуй тут, прицепись, скуки ради…
В гостевых покоях, занятых Михаилом и девушками, имелась небольшая печь, стол, две широкие лавки и вещевой сундук, размерами напоминавший авианосец. В счет «обслуживания номеров» хозяин выдал три матраса из грубой конопляной ткани, туго накропанные соломой. Собственно, на этом заботу об удобстве постояльцев можно было считать законченной.
– Ничего, переночуем, – подмигнув, философски заметил сотник. – Нам же тут не век вековать. Не найдем попутчиков, так завтра-послезавтра уедем. Так дальше одни и пойдем… По крайней мере, хотелось бы.
– Думаешь, они  здесь? – Добровоя расстелила матрас, обернулась…
– Не знаю, – повел плечом боярич. – Вожак у них приметный – расспрошу. Может, кто и видел. Нашим тоже наказал, чтоб в оба смотрели. Ну и вы, ежели увидите холопов Брячиславиных… Виду не подавайте! Пусть считают, что все идет, как задумано.
– А ежели нас узнают? – вскинула глаза половчанка. – Тоже виду не подавать? А если нос к носу?
– Если нос к носу – тогда да, узнавай, – проинструктировал сотник. – Скажешь, мол, сбежала. С заезжими купцами сюда вот в гулящие подалась…
– И я – в гулящие?.. – возмущенно воскликнула Добровоя.
Михаил погрозил девушке пальцем:
– Э-э, нет! Ты – со мной. Про тебя и дружину мою все в Ратном знают…
– Так и знают, будто я в Турове…
– А это уж пусть думают, что хотят – от того нам пока что ни холодно ни жарко, – усевшись на сундук, глухо расхохотался сотник. – Как они про тебя родичам твоим сообщат, даже если б и захотели? Телеграмм еще не придумали, эсэмэсок тоже.
Лана озадаченно скосила глаза:
– Чего не придумали, господине?
– Да ты не вникай, – за Мишу ответила Войша. – Господин сотник много всяких непонятных словечек знает – спрашивать устанешь.
Девы ужинали в покоях, Михайла же спустился в «залу». Уселся за длинный угловой стол, заказал кваса хмельного… Тут же и познакомился-разговорился с соседями – мелкими овручскими купцами, Зимотою и Онфимом. Хорошие оказались люди – веселые, дружелюбные, словоохотливые… Правда, по описанию волхва не узнали…
– Не, друже Миша, – хватанув чарочку медовухи, посмеялся чернявый Онфим. – Этаких бородищ мы тут не видали. Увидали б – заметили бы!

* * *

А волхв Кочубар между тем сидел совсем-совсем рядом – за соседним столом, в уголке, – скромненько потягивал пиво из большой деревянной кружки. И зыркал себе глазами по сторонам, зыркал – все примечал, все кого-то высматривал… Бородищу косматую лжеволхв постриг и заплел в две косички, по нурманской моде, так что выглядеть стал вполне себе в тему, словно какой-нибудь метросексуал, завсегдатай модного барбершопа.
Вот и девки к нему подсели… Не Ульдина и не Катя – другие. Но тоже – гулящие, да иных тут, с мужиками, не было и не могло быть.
Отношения с сексом в те времена на Руси были сложные. Язычники плотскую любовь поощряли, христиане – не жаловали, ну а здесь, в глуши, большинство составляли двоеверы, совершенно искренне верующие во Христа, но и почитавшие старых добрых богов… Впрочем, нет – далеко не всегда – добрых.
Истовым христианам сексуальные отношения – даже в семье! – строго-настрого запрещались во время больших постов (что, в общем-то, и понятно) и не поощрялись во время постов малых – по средам, пятницам и воскресеньям. Внутри семьи все эти запреты более-менее соблюдали, по крайней мере – старались, но здесь-то мужики были без семей! И что с того, что среда? А ежели рядом ладная разбитная девка? Не с женой – так уже грех, чего уж теперь про посты…
– Посты – отмолим! – притянув к себе подсевшую девицу, невысокую и какую-то блеклую, овручский купец Онфим заказал еще кувшинчик, подмигнул Мише и смачно поцеловал гулящую в губы…
– Ну, тут у вас и разврат, – хмыкнув, Михаил намахнул чарочку. – Хуже, чем в портовой таверне. Вон девок-то… Второго помощника… парторга на вас нет! Хорошо, нашим я запретил… – Сотник неожиданно хмыкнул: – Это что же, выходит, я у них сейчас вроде парторга?
Правильно все сделал Миша, что и осознавал сейчас прекрасно – вникся уже в это непростое время, вжился. Еще бы, за столько-то лет!
Слишком уж юные были его парни, отроки – дети. Многие – и безусы еще, безборо́ды – куда таким в корчму? Пусть титьку сосут мамкину. Именно таким в те времена и было отношение к отрокам, к детям, к юношам даже. Усов-бороды нет – не взрослый – значит, зависимый, никакая не личность.
Все правильно – нечего им в корчме делать!
Правда, некоторые отроки вовсе так не считали. Особливо те, кто и постарше выглядел, и мнение о себе имел особое. Самолюбы-себялюбы… Такие вот, как Неждан с Трофимом! К ним еще Авраамий примкнул – здоровущий парняга, повадками как медведь! С таким и трое взрослых мужиков не управятся… Правда, и силен-то – силен, и руки – оглоблищи, однако подбородок лишь кучерявиться начал… и что?
К Трофиму тотчас же подсела девка. Красивая – ресницы длинные, щеки румяные, светлая коса. Парень едва успел кружечку заказать, а гулящая уж тут как тут! Улыбнулась, стрельнула глазищами:
– Пивом, мил человек, не угостишь ли?
Трофим лишь хмыкнул, взрослость свою показывая, подозвал служку, заказал еще одну кружечку.
– И баклажку медку… С собой… – пропела-попросила девка.
С собой? Трофим покусал губу – вон оно, как дело-то складывается! И куда же они пойдут-то? Да и серебришка-то в калите – на две куны…
– Что смотришь? – гулящая зашептала на ухо, обожгла дыханьем. – Иль заплатить нечем? Так там немного и надо. Полкуны… и полкуны – мне. А я много чего умею, знаю – в плотской любви искусная… О-ой, милый, не думай… Серебришко не прячь – пожалеешь! Когда еще такую, как я, найдешь? Тебя как звать-то?
– Трофим…
– А я – Анфиска. Так что, идешь со мной, иль так и будем в гляделки играти? Будто дети какие…
Вот этот вот презрительное – «будто дети» – все и решило. До того Трофим еще сомневался, осторожничал, а вот после этих слов… Да и пиво уже ударило в голову. Приятно так стало, хорошо… И девка ладная – рядом, обнимает, на ушко нашептывает…
Что ж, пришлось взять баклажку…
Анфиса тут ж поднялась с лавки, потянула парня за руку:
– Пошли… Не пожалеешь, нет… Не бойся.
– Да я и не боюсь… Вот еще! – дернул шеей Трофим, осмотрелся, поискав глазами своих. Неждана не нашел, а Авраамку приметил – сидел бугаинушко в уголке, а к нему с двух сторон уже две девы пристроились! Так-то…
Ну уж коли так… Тем более что народу-то в корчме много – не продохнуть, никто на других и не смотрит – все компаниями своими гуляют. Кто песни поет, кто болтает, а кто уж и драку решил затеять:
– А ну, кто на меня? Раззудись душа! Победителю две кружки ставлю!
– На двор идите драться! – резко осадил корчмарь, Ефрем Ипатыч, Кистень. – А буде кто поглядети похощет – туда же… Микулко! – подозвав слугу, корчмарь понизил голос: – Давай за ним. Ставки на драчунов принимай.
– А по сколько ставка, Ефрем Ипатыч?
– По куне… И по ногате можно… А кто и златник ромейский даст – тоже не отказывай.
Что там было с драчунами, Трофим не слышал – покорно пошел вслед за девкой. Та вдруг оглянулась у лестницы, подмигнула, погладила грудь…
– Ну иди, иди… Чего встал-то?
– Это ты встала…
Покои на галерейке оказались в самом углу – тесноватые, окромя стола да лавки, почитай, одно ложе и помещалось, да еще жаровня с углями. Тепло! Жарко даже. В поставце свечечка восковая горит. Поверх матраса соломенного – покрывало лоскутное. На покрывало-то Трофим и улегся – слюну сглотнул. Волновался все же, одно дело – со своими девками шоркаться, и другое – с гулящей. Как с нею себя вести, парень не знал – опыта не было.
Смущение это Анфиска, видно, заметила – усмехнулась, баклажку со стола взяла:
– Выпьем…
– Ага…
С первого же глотка обдало переваром, качнулись, поплыли стены… Перевар – самая дешевая, твореная медовуха… А по цене служка корчемный как за стоялый мед взял! Вот же ж гад-то ползучий…
– И вправду – гад, – весело согласилась девчонка. – Ты ложись, ложись, милый… вот так… Посейчас я все и слажу…
Первым делом Анфиса сбросила обувку – поршни, затем начала разматывать обмотки, постепенно оголяя ноги, потом размотала запону – юбку девичью… Улыбнулась, развязала кушак, рубаху через голову стащила, верхнюю, шерстяную… А нижней-то у нее и не было!
Трофим губу закусил – вот оно, вот дела-то пошли!
Встав перед свечкой, Анфиса качнула тощими бедрами, погладила себя по груди – какой-то дряблой, вислой…
Впрочем, Трофим особенно не присматривался – зарычал, аки лев, вскочил, ухватил девку за руку, бросил на ложе… Так же, с рыком, рассупонил порты…
Гулящая даже опешила от столь быстрого начала…
– Ты хотя бы поласкал… Ай…
– Ноги раздвинь! Ага… Ой, сла-а-адко-о-о!
Трофиму-то сладко, а вот его не столь уж и юной партнерше – мягко сказать, так себе. Не на шутку возбудившийся парень вошел в нее быстро и грубо, без всяких предварительных ласк. Неприятно было, больно… Но уж теперь – терпи! На то и гулящая…
– Ай… ай…
– Сладко-о-о!
Слава богу, долго все это не длилось! Не прошло и минуты, как, испустив очередной вопль, Трофим покончил со своим «сладким» делом и упал на ложе без сил. Развалился… хозяйственно шлепнул Анфиску по попке:
– Ну? Почто разлеглася? Давай, показывай, что умеешь… Не то сейчас кликну дружков – толоки тебя возьмем! Не понравится… Хотя, может, и понравится. Ну что глазья-то мнешь? Давай уже, делай… блядища…
– Добро, господин…
Покивав, Анфиса прильнула к парню губами, поцеловала грудь, пупок, потом спустилась и ниже…
– Так… так… молоде-ец… та-ак… – Трофим сладострастно застонал и прикрыл глаза…
А когда открыл, гулящую уже не увидел! Вместо Анфиски на ноги ему уселся грузный, смутно знакомый мужик с расхристанной бородою. Еще один – такой же – стоял в дверях, а другой – с холеной, заплетенной в две косички, бородкой – уселся на лавку напротив. Поиграл ножичком, улыбнулся:
– Ну, здрав будь, Трофим. Рыпаться не советую.
– Тебе что надобно, дядько? – отпрянул парень. Дядько тут же упер ему в низ живота холодное жало кинжала:
– Тебе ж сказали – не рыпайся!
– Да-да, спокойней себя веди, – строго приказал тот, что сидел на лавке. Похоже, он тут у них и был за главного. Пальцы в перстнях, серьга златая в ухе, сам весь одет добротно, богато даже: ромейского сукна туника, наборный пояс, на шее – тонкая золотая цепь, сапоги сафьяна зеленого.
– Я ведь поговорить только… Об том, как ты своих выдал!
– Не выдавал я никого!
– Спокойно, сказал же! – глаза незнакомца загорелись недобрым огнем. – Выдал. Именно ты! Через девушку – Анфису. Да-да, через нее!
– Мх-х! – Трофим выругался, но понял – кости нынче выпали не в его пользу. Все ж не дурень был парень, прикинул, сообразил – поглядим, что тут к чему. Может, как-то и выпутаемся. А то нож-то в брюхо не очень хочется получить. Эх, и надо же было так попасться! Вот ведь злодеи-то. Особенно – этот, с косичками… Кстати, тоже как-то смутно знаком… А эти-то уж и подавно!
– Через пару дней мы обязательно устроим засаду и кого-то из ваших достанем, – между тем продолжал злодей. – И сделаем так, чтоб сотник сообразил – виноват ты, Трофим! Именно ты – предатель. Анфиска подтвердит, тебя тут с ней многие видели.
– А я их знаю, – покривив губы, Трофим кивнул на парней. – На лавке – Иванко Дрозд, а у двери, вон – Гончаров Забота. Из нашего села оба, Брячиславы-вдовы людишки.
– Вот и хорошо, что узнал. Знаешь теперь – люди мы тебе не чужие. К слову, меня можешь Кочубаром звать. Или просто – волхвом… В баклажке-то у тебя что?
– Мед… – отрок несколько опешил: такого вот поворота – чтоб с добром! – он пока что никак не ждал.
– Стоялый?
– Да ну – твореный, перевар.
– Это плохо. Не люблю черт-те что пить… – ухмыльнувшись, Кочубар вытащил из-за пазухи серебряную фляжку… – Вот тебе настоящий медок, ставленый! На, пробуй… Да не стесняйся, земляк!
Трофим сделал глоток и скривился:
– Крепкий!
– Такой и дружба наша с тобой будет, – заверил волхв.
Как-то он переродился в один миг: сначала угрожал, а теперь вот – стелется, медком дорогим угощает. Трофим покачал головой – может, не такая уж тут и передряга? Может, оно и к лучшему?
А Кочубар-то все сомнения парня давно наперед просчитал! Да уж, времени не терял даром. Снова улыбнулся, сам из фляжки глотнул и людишек своих отпустил:
– Пойдите-ка, парни, чего-нибудь выпейте! А мы тут пока посидим, покалякаем… Ты ведь, друже Трофим, из смердов?
– Из княжьих людей!
– Из людей? Вот как… Извини, ошибся, – волхв прищурил глаза. – Но ведь и людям княжьим серебришко не помешает! Да и землицы – с парой-тройкой деревенек. Умелому-то воину на прокорм!
– А ты что ж, Кочубар, боярин аль князь какой? – насторожился Трофим. – Коли так деревеньками-то разбрасываешься…
– Я – за него, – Кочубар быстро согнал с лица улыбку, ответив вполне серьезно. – Поверь, и о серебре, и о деревеньках – не пустые слова. Есть кому за них ответить!
– Что надобно от меня? – наконец-то поинтересовался отрок.
– Да ничего, – поднявшись, волхв пожал плечами. – Живи, как жил, сражайся. Понадобишься – мы сами тебя найдем и на беседу вызовем. Пока же… Только спрошу, на кого из ваших еще можно рассчитывать? Кому лишнее серебришко не помешает? Лишние сапоги не жмут?
– Хэх! Сапоги! – невольно рассмеялся Трофим. – Да Неждану Лыко, кому ж еще? Он как раз сейчас здесь в корчме… был…
– Найдем… Еще скажи-ка, есть ли у сотника твоего здесь верные люди? Или просто сообщники? Ну, может, он по пути с кем долго говорил, выспрашивал?
– Ну-у… А, пожалуй, есть! Девки две по пути были, гулящие. Одна – рыжая, другая чернявая и худая, как кошка.
– Благодарствую, – Кочубар церемонно поклонился и, развязав висевший на поясе мешочек из кошачьей шкуры – «кошелек», или просто «кошка», – вытащил несколько золотых монет. – Вот тебе на первое время. Есть где спрятать?
– Есть…
– А вот еще… – лжеволхв вытащил из сумы пергаментную облатку с изображением какой-то хищной птицы: – Кречеты как кричат – знаешь? Сие тайный знак… Ну, вот и славненько! Прощевай пока, друже Трофим… Да! Анфиску-то тебе прислать?
Трофим закашлялся:
– Да ну ее к ляду, курвищу!

Между тем во дворе уже устроили самое настоящее ристалище! Бойцы – и просто охочие люди – вызывались сами. Бились и один на один, и пара на пару. Приказчик Микул – корчемная теребень, – пригладив волосы гребнем, деловито принимал ставки, и от желающих отбоя не было.
– На лысого, на лысого ставлю!
– А я – на бороду!
– На лысого – два против одного! – выйдя во двор, Неждан Лыко тоже поставил два дирхема на здоровенного мужичагу с вислыми усами и бритой наголо головой, похоже, что на степняка-половца.
Поставил… и выиграл!
– Везет тебе, друже! – волхв Кочубар тут же оказался рядом.
– Э-э! – подозрительно покосился Неждан. – Где-то я тебя уже видел.
– Где видел, там нет… Давай вдвоем – во-он на ту пару!
– Думаешь, победят?
– А то!
Поставили. Выиграли… Потом – уже в корчме – перекинулись в кости… Вот тут удача от Неждана и отвернулась! Проиграл все, вплоть до нательного креста. Сам от себя не ожидал парень такого азарта! Ну, после всех тревог расслабиться-то как-то хотелось. Вот и расслабился… До креста! А так всё хорошо начиналось! Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Лучше б девку на ночь взял.
Хорошо хоть, кредитор оказался понимающий – Кочубар-волхв… Земляком почти оказался – то-то знакомый!
Похлопал по плечу, улыбнулся – и все долги простил! Да и что там было прощать-то? Так, по-мелочи…
– Ничего, паря! Сегодня проиграл. Завтра – выиграл. Судьба! Ромеи говорят – фатум. Тебя как звать-то? Случайно, не Неждан Лыко?
– Ну так… – сразу насторожился парняга. – А откель ты…
– Слыхал, как один младой господин в синем плаще тебя поминал… Недобрым словом! Знакомому купцу жаловался.
– В синем плаще…
– Ну, в темно-голубом, может…
– Сотник! И что говорил?
– Так… Мол, не на кого опереться совсем. Всюду – одни сволочи.
Неждан, конечно, согласился – лишнее серебришко ему явно б не помешало! Кочубар ему сказал то же самое, что и Трофиму, дал и облатку с птицей – кречетом. Только условный сигнал уже был не кречет, а утка…
– Какая ж зимой утка?
– Ничего! Весна уж скоро настанет.
И друг о друге эти двое ничего не знали. О том, что оба… Разве ж только Трофим немножко догадывался.

* * *

С неспокойным сердцем выезжал Михайла с постоялого двора. На душе сотника с самого утра скребли кошки. Может быть, погода тому причиной – низкое небо обложили плотные сизые тучи, пошел мокрый – с дождем – снег. А может, и не погода, а что-то иное, еще не ясное, но вполне осязаемое, такое, что вроде и не заметишь. Вроде бы ничего подозрительного и не случилось, а все же чувства подавали сигнал – не все в порядке, не все!
В мрачном настроении сотник пропустил всех вперед, сам поехал чуть позади, раздумывая. Налетевший ветер бросил в лицо мерзкую снежную крошку – брр! Так что же, и впрямь только в погоде дело? Ничего не скажешь, хмурое выдалось утречко, вот кабы солнышко выглянуло – развеяло бы грусть-печаль.
Или – не развеяло бы? Что такое утром было или даже вчерашним вечером, что не давало покоя, нависая над душой мрачным темным покрывалом?
Ну, и что было?
Погладив коня по гриве, сотник отвернулся от ветра, посмотрел на левый берег, на рябиновую рощицу, на заросли ивы у самой реки, на тянувшийся синей полосой лес.
Вечером… Что вечером? В корчму не наведывались, у себя сидели с девчонками – перекусили, поболтали да улеглись почивать. Никуда не выходили, разве что на двор, в уборную… Стоп! А что во дворе-то? Драка! Вернее, специально организованное ристалище, народу – не протолкнуться. Ну, понятно – ставки, денежный интерес. Что в этом необычного, неприятного? Ничего… В драке – ничего… Но люди… Собравшиеся…
А не слишком ли пристально посмотрел на Михайлу некий богато одетый муж? Византийская туника, роскошный пояс, холеная брода в две косички… купец как купец, и вряд ли знакомый. Впрочем, может, и виделись где-нибудь в Турове или даже в Ратном, на заезжем дворе.
Но если знакомый – почему не подошел, не поздоровался? А если незнакомый, тогда к чему столь пристальный взгляд? И – да-да! – как-то поспешно стушевался купец, едва только столкнулся взглядом с Мишей, отвернулся, нырнул в толпу…
Ага! Пожалуй, вот оно… вот что тревожило, казалось бы – пустяк. И в самом деле – пустяк? Или нечто большее? Ну, посмотрел слишком уж пристально… Да в том-то и дело – не смотрели так в те времена на незнакомых людей, не принято было, некрасивым считалось. Разве что принял за знакомого… Но тогда б извинился, если б не узнал… Или поздоровался, если б узнал. А он, купец-то – нет. Ни то ни другое – просто скрылся. Поспешно!
Та-ак… Еще что смутило… могло бы смутить? Мужик-то вечерний к утру бы забылся, а настроение-то мрачное – с чего бы? Значит, и утром что-то такое было, за что-то зацепился взгляд… За что?
«Думайте, думайте, сэр Майкл, времена на дворе суровые – ни одной подозрительной мелочи упускать из виду нельзя! 
Ага! Вот еще – пара мужичков у коновязи стояли. Неприметные такие мужички, в овчинах, один – в шапке суконной, второй – в заячьем треухе. По одежке судя – чьи-нибудь холопы… иль смерды. Да, по одежке, но… Что-то ведь смутило тогда… Что? 
Вспоминайте, сэр Майкл, живенько! Эх… не вспомнить… Нет такого внимания, как у здешних – средневековых – людей, хоть и вжился уже в этот мир – деваться некуда. И все ж по повадкам своим не стал…» 
Так что тут думать-то? Надо позвать того, кто в тот момент рядом был. Та-ак… парни уж выехали… Добровоя с ними… Остался он сам, Михайла… Лану ждал, да – та сапоги натягивала – Неждан Лыко за свой счет подарил, молодец! Напротив коновязи как раз и встала девица, сапог поудобней натягивала…
– Лана! – подогнав коня, сотник нагнал половчанку. – Лошадь придержи – поговорим…
– Да, мой господин!
– Ну ведь говорил же уже сто раз, – скривился Михаил. – Не «мой господин», а «господин сотник»! Поняла?
– Да, мой… господин сотник.
В карих блестящих глазах девушки вспыхнули золотистые искорки, видать, она и сама была рада поболтать, быть чем-то полезной.
– Мужички у коновязи? – половчанка наморщила носик. – Ну конечно же видела, мой… господин сотник. Верно, закупы… или рядовичи.
– Почему не холопы, не смерды?
– Для холопей слишком уж сапоги богатые, юфтевые! Такие и не каждый смерд себе позволить может, тем более – одеты-то оба небогато.
Молодец, девочка!
– Еще пояса, – припоминая, продолжила Лана. – Кожаные, наборные – воинские. На такой пояс хорошо нож вешать… или даже меч. Да и глаза…
– Что – глаза?
– Зыркали они, – девушка даже изобразила, посмотрела туда-сюда, влево-вправо – показала, как именно зыркали. – Ровно бы высматривали что-то. Или сговаривались. Нарочно стояли – лошади-то у коновязи – не их!
– С чего ты взяла? – удивленно переспросил сотник.
– Так торбы-то без овса были! Лошадушки уж извелись, бедные. Были б свои – разве ж не насыпали бы? Да первым делом.
– Добро, – Михайла поблагодарил степнячку кивком и тут же предложил подумать: – Как мыслишь, кто они и зачем?
– Думаю, мелкие тати, – без раздумий отозвалась девчонка. – Добычу себе по силам высматривали. Тех вот лошадок как раз и хотели свести!
– Так тут же постоялый двор, люди!
– О! Способов туча, мой господин… господин сотник.
Ну что же, мелкие тати были для дружины не опасны, скорее – наоборот. И все же… Коли было время подумать, так можно было думать, соображать, что Михайла и делал, прорабатывая абсолютно все варианты, даже самые невероятные.
– А вот скажи, Лана, мы, ватажка наша для кого-то – добыча?
– Еще какая!
И вновь девушка ничуть не раздумывала, ответила сразу:
– Парни младые – отроки – всегда продать можно, плюс кони. Еще оружие – кольчужки, мечи, щиты… Не продать, так – самим.
– А кому?
– Хотя бы половцам или какой-нибудь шайке… большой разбойничьей ватаге!
– А тут такие есть?
– На торговых-то путях? Да перед распутицей? – половчанка расхохоталась, показав кривоватые зубки. – Если про нашу ватажку узнали б… Могли б и засаду – наглости хватит.
Большая разбойничья шайка! Местного разлива – все пути-дорожки знают. Вот только не ведают, куда мы пойдем. Можем по реке, а можем и берегом, по овручскому тракту. И там, и сямь – в обе стороны.
– Однако сложно рассчитать…
– Рассчитать-то, господин сотник, сложно… – согласилась Лана. – Однако будут ли рассчитывать? Захотят напасть – высмотрят, пошлют соглядатаев, гонцов…
– А вот это – верно!
Тронув коня, сотник нагнал ватажку:
– Слушайте приказ! Тем, кто впереди – внимательно посматривать… Обращать внимание на свежие следы. Сани ли, лыжи, лошади…
– Есть, господин сотник! – вытянулся в седле рыжий Велимудр. – Только это… снегопад же!
– Вот я и говорю – свежие.

Подозрительные следы первым увидел Глузд. Парнишка спешился, наклонился…
– Господин сотник! Эвон…
Михайла тут же подъехал, за ним следом – и Ермил с Велькой, и Добровоя.
– Что скажете, други? – спрыгнув с коня, обернулся сотник.
– Всадник… один… – Ермил внимательно всмотрелся в цепочку следов от лошадиных копыт. – Рысью ехал – а тут вон вообще – в галоп. И недавно, снег еще не запорошил.
– Из лесу выскочил, – показал рукой Велимудр. – Тут больше, видно, никак… Потом опять – в лес… Там прямой путь, думаю.
– Спешил, стало быть, – задумчиво протянул Миша. – Зачем? Давайте будем готовиться к плохому. Не просто так спешил, а по наши души. Сведения кому-то передать.
– Так разбойной ватаге! Татям лесным.
– Засаду устроят, господин сотник…
Михайла махнул рукой:
– Это понятно. Давайте-ка думать, как ее избежать… Как самим на вражин ударить.
Так и решили, и всем указано было выглядывать удобное для вражеской засады место. Где бы можно было незаметно спрятать воинов, лошадей, рассредоточиться… Какая-нибудь балка, лощина, распадок…
Или вот – густые заросли чернотала на крутом бережку!
До них, до кручи этой, оставалось еще метров двести, а дорога-то проходила как раз под ней, по льду, по зимнику, а затем река резко поворачивала на юг, так что круча оказалась как раз на мысе.
– С кручи удобно начать обстрел, – на ходу прикидывал сотник. – Расположить лучников… самострелы у татей вряд ли во множестве найдутся. А там, за излучиной – спрятать основные силы – всадников и пехоту. И потом, после обстрела, выскочить в намет. С гиканьем, да в копья, в секиры, в мечи!
Как это будет, сотник представил себе воочию, до «кровавых мальчиков» в глазах. Ничего не подозревающий отряд спокойно доберется до кручи… И с нее со свистом полетят стрелы! Тучи стрел! Человек десять положат сразу… хорошо, не десять – треть. Остальное завершат те, что прячутся за излучиной. Еще хорошо бы поставить ратников позади, чтоб дружинники не ускакали, не увели лошадей.
Что увидят перед собой гнусные лесные тати? Молодых отроков, безусых парней… детишек! Ну и что с того, что они в кольчугах и при оружии? Отроки-то? Млады, слишком млады… У них пока ни сил, ни умения. Легкая добыча! Почему б не напасть?
Ну, поглядим… ла-адно…
Все необходимые приказы Михаил отдал загодя. Все было готово, и все были наготове, лишь ждали приказа, в напряжении, как снаряженный к выстрелу арбалет. А со стороны казалось, что идет себе спокойно отряд, даже беспечно… Вот кто-то песню запел…
«Шел отряд по берегу, шел издалека… Шел под красным знаменем командир полка…»
Это едущий впереди Велька затянул «Щорса». Значит, заметил на круче людей! Не заметил бы – запел: «У солдата выходной…» Вся Младшая стража проходила строевую подготовку под советские армейские песни.
– Пращники, приготовиться!
– Есть, господин сотник.
Это было нововведение Михайлы: кроме арбалетчиков использовать еще и пращников. Казалось бы, праща – проще некуда. Заложил в петельку камень да раскрутил, отпустил петельку… Просто-то просто – да поди попробуй! Тренировались долго, и не у всех получалось. Зато те, у кого вышло, – дело свое знали на совесть. А вместо камней боярич использовал одну нехитрую… или все-таки хитрую штуку. Просто еще с осени Кузнечик сделал в мастерских множество стальных колючек – «чеснок». Бросать под копыта коней – средство весьма действенное!
Вот как сейчас…
Уже и арбалеты были заряжены, и готовы луки и стрелы…
– Щиты напра-во! – как только справа показалась круча, скомандовал сотник.
Все воины разом перебросили на правую сторону большие миндалевидные щиты, называемые еще ромейскими и прикрывавшие всадника с ног до головы. Кони же были покрыты попонами из стеганой плотной ткани. Тоже попробуй возьми! Пущенная из лука стрела не всегда прямо летит, на нее множество факторов действует: натяжение тетивы, искусство лучника, а также еще и притяжение земли, и погода, и ветер… Нынче сырой снег – ага… Хорошо, арбалеты укрыты да салом смазаны!
– Арбалетчики… Пли!
Они еще не доехали до самой кручи, а стрелки уже сделали залп! Били примерно – по деревьям, по круче, по самым зарослям…
Наверху послышались крики… Пара тел покатились, упали прямо на лед!
– Заряжай!
Еще залп… Да и лучники – Добровоя и Лана – отнюдь не дремали. Ах, как ловко половчанка управлялась с луком – любо-дорого посмотреть! Ну так оно и понятно, с детства училась!
– Пращники… Залп!
Уже пора было, пора… Дезориентированный на круче враг уже не смог напасть полноценно, дал сигнал своим – засвистели, заулюлюкали…
Полетел на лед выпущенный из пращи «чеснок». Из-за излучины показались всадники, человек двадцать. Как Миша и предполагал, в те времена «большая шайка» – это человек тридцать, много – сорок. Больше не прокормиться. Разбойный-то промысел не всегда бывает, а кушать хочется каждый день…
– Спешиться! В три шеренги – стройся. Щиты в снег! Копья упереть…
Уперлись червленые щиты в снег. Ватага ощетинилась копьями. Затаились за щитами стрелки… ждали команды. Лучницы же не забывали обстреливать кручу – теперь уж выцеливали тщательно, и ни одна стрела не пропадала зря! Ай молодцы девки, ай умницы!
Между тем вражеские всадники нарвались наконец на «чеснок»… Кони захрипели, заржали, повалились – лихая атака захлебывалась на глазах! Да еще сотник не дремал:
– Залп!
Просвистели в воздухе тяжелые арбалетные стрелы – болты. С такого расстояния кольчуги для них преграды не составляли. Так что разбойникам не повезло. Не сложилось нынче с налетом – никак.
Юные ратники действовали слаженно и четко, каждый знал свое место и свои действии, каждый слушал команду.
– Заря-жа-ай! Целься… Стрелять по готовности…
Снова пропели стрелы… На снегу остались лежать трупы; оставшиеся без всадников кони, ошалев, разбегались кто куда.
Однако человек семь-восемь прорвались, достиглитаки стены щитов… Однако с налета прорваться не смогли – застряли, повернули назад… А трое слетели с коней в снег. Мертвыми.
– Четвертая шеренга… кругом! – самое время было вспомнить о возможных «гостях» сзади. – Вторые номера… заряжай… Остальные на месте. Целься!
Между тем один из вражин спешился и, сняв шапку, зашагал прямо к дружине, положив на плечо секиру. Здоровущий чернобородый мужик с широченными плечищами, в короткой, малость проржавевшей кольчуге, с круглым щитом со сверкающим умбоном. Шел как на ярмарке – улыбался, щерился…
– Не стрелять, – предупредил Михайла. – Послушаем, чего хотят…
А ничего хорошего не хотели. Вызывали на поединок!
Бородач так и сказал, подойдя ближе:
– Я – Евдоха Каин, воин и тать лесной. А коли ваш вождь не трус, так схватится со мной… на чем хочет! Секира – так секира, меч – так меч.
– Видите тех троих, – сотник указал на гарцевавших у излучины всадников. – Цельтесь… Стрелять… сами увидите когда…
– Господин, ты хочешь… – дернулась было Лана.
– Я его убью, – сотник философски пояснил. – И в благородство играть не буду.
Хмыкнув, боярич снял шлем и, выйдя из-за щита, пошел навстречу врагу. Молодой, красивый и на первый взгляд – беспечный… Хороший парень! Такие обычно гибнут первыми.
Только вот хорошим Бешеный Лис быть не собирался – не те времена. Да и в пресловутые девяностые «хорошие» тоже гибли… Точно так же – первыми. Причем во множестве.
– Смотрю, выбрал меч? – сняв с плеча секиру, здоровяк ухмыльнулся. – Что ж, твое право. Хотя я бы взял палицу или топор. Ну что, готов?
– Вполне…
С жутким хохотом разбойник закрутил секирой над головою, хищно сверкнуло лезвие…
Сотник же шел, как шел… Лишь неуловимым движением выхватил из-за пояса нож, а уж метать его он умел не хуже циркового жонглера!
Просвистело лезвие…
Выронив секиру, разбойник захрипел, схватился за горло и, обмякнув, тяжело повалился в снег. А кровь так и хлестала!
Сотник тоже упал – давая своим арбалетчикам простор для выстрелов… Тати бросили было коней на выручку своему, но тут же потеряли двоих, третий же предпочел ретироваться.
А пехота на выручку так и не пришла. Или там, позади, никого и не было? Очень может быть, по-настоящему умные люди во все времена встречаются редко.

В этой схватке дружина потеряла лишь одного – стрела с кручи пробила-таки кольчугу! Двое отделались легкими ранами – тоже стрелы…
Похоронив погибшего, поставили крест. Ермил прочел молитву… Все помолчали. Врагов же не стали хоронить – не было времени. Да и незачем – они ж местные. Соратники коли захотят – похоронят.
Дальше продвигались спокойно, никто дружину не преследовал и не пытался напасть – данного отпора хватило. Переночевали в большом селе, на постоялом дворе, тоже без всяких происшествий, а утром поехали дальше.
Денек выдался на загляденье, не то что вчера – в нежно-голубом, чуть тронутом золотистыми перистыми облаками небе ярко светило солнце. Уже начинало припекать, и весьма ощутимо – снег под копытами коней таял прямо на глазах. И это было не очень-то хорошо – начало распутицы могло сильно задержать путников. Потому спешили.
Дневку устроили на лесной опушке с большим старым дубом и следами кострищ – место пользовалось популярностью у проезжих купцов. Снег на полянке почти весть стаял, обнажив прошлогоднюю траву. Рядом с дубом журчал родник, а невдалеке, в рощице…
– Господин! – с бледным лицом подбежал к сотнику посланный за дровами Глузд. – Там… там… На деревьях…
– Да что там такое-то? Ладно, пошли – гляну…
На деревьях был распяты девы! Нагие, окровавленные, с выколотыми глазами и следами пыток, так что трудно было узнать…
Трудно – но можно… Миша узнал…
Рыженькая Катя и худая брюнетка Ульдина… гулящие…
Эх! Кто ж вас так и за что?

Глава 2

К востоку от Днепра. Половецкие степи Дешт-и-Кыпчак. Май 1129 года 

Ах, как ударило по глазам! Выстрелило невообразимо алым, словно бы прямо в степь вдруг опустилась заря, да там и прикорнула, раскинулась привольно широкой маковой полосою. Весна нынче выдалась ранней да теплой, вот и зацвели… да и не только маки! Средь зелени трав и седых прядей ковыля серебряными проблесками застыли ряды пастушьей сумки, переливалась голубовато-серым таволга, желтели одуванчики и только что распустившиеся ромашки, кое-где лиловым звоном трогали за душу колокольчики и фиалки – едва-едва появившиеся, но вовсе не собиравшиеся сдаваться, наоборот – вся степь расцветала, наливаясь красками поздней весны, и горький запах полыни звал в дорогу половецкие вежи.
Вот и киевский князь Мстислав Владимирович решил ударить весной, когда табуны кочевников еще не нагуляли жира, когда отощавшие за зиму кони еще не могли проявить достаточно прыти, когда…
Ударить первым! Предупредить готовящийся набег хана Боняка! Это и сделал сейчас Мстислав, еще загодя бросив клич по всей русской земле. Кто-то откликнулся. А кто-то и нет! Князья северных русских земель ни одного ратника не прислали – что им до половцев? Не их проблема – степняки далеко, кому надо – пусть и воюет. А как же единство русской земли, когда один за всех и все за одного? А вот как-то так, как модно говорить у молодежи! Своя рубашка – ближе к телу. Так в Новгороде решили, в Полоцке, в Суздале – князь Юрия – тоже…
Выехав на пологий холм, Михайла еще раз глянул на пылающие красным огнем маки, прищурился от яркого солнца. Невдалеке, за чахлыми кустиками, виднелась массивная каменная баба. Подобные ей истуканы были натыканы по всей Великой степи. Кто их поставил – скифы, сарматы, гунны? Бог весть, никто уже этого не знает, от неведомого степного народа не осталось преданий седой старины.

– Разрешите доложить, господин сотник? – Осадив коня, вытянулся в седле юный десятник Велимудр, одетый не к бою, а по-походному – без кольчуги и шлема, но с мечом на поясе и с арбалетом за спиной. Шапку сей деятель, видимо, где-то потерял на скаку, а, скорее, вообще не надевал – к чему? Имея такие рыжие кудри… Вон сияют – не хуже, чем маки!
– Слушаю, – сотник сдержал улыбку. Дело-то было серьезное – разведка. Не так просто по степи Младшая стража шаталась – лазутчика выискивали, языка… Взять бы!
– К югу, верстах в пяти, трава примята. Широкая такая колея! – выплюнув изо рта травинку – видно, жевал, пижон! – деловито доложил Велька.
Молодец! Повзрослел парень и ведет себя, как и полагается десятнику, – ответственно и важно. Всем хорош… только вот, видно, что юн, очень юн, даже слишком! Над верхней губой еще и пушок-то едва заметен, ямочки на щеках играют… Ему бы шорты да галстук пионерский – и в лагерь, а не это вот все!
Все в ватаге юны… Да и сам-то Михайла… Откуда в Младшей страже иные? На то она и младшая. В походах мужали отроки… Возмужают и эти. Кто выживет. Увы, не все…
Сотник слушал, не перебивая – давно вытравил в себе эту нехорошую привычку всех подгонять.
– Мыслю так – половецкие кибитки проехали… Две или даже три… – все в том же деловом тоне продолжал Велька.
Миша одобрительно кивнул: половецкие кибитки он видел, приходилось уже – сталкивался. Широкие – с междугородний автобус – да и длиной, пожалуй, не меньше. Некоторые – на четырех осях, а иные – и на шести. Этакие скрипучие «неопланы», половцы никогда свои колеса не смазывали – так и скрипели по всей степи! Михайла даже подозревал, что специально, чтоб у каждого рода – вежи – свой звук был! Ну, это конечно, преувеличение…
– Трава пожухла – дня два, как проехали… Да! – вдруг улыбнулся рыжий. – Кизяк не подобрали!
Значит, недалеко где-то кочуют, где-то рядом их вежи и воины – языки! Будем искать.
– Осторожней, – прощаясь с десятником, напутствовал Михаил. – На сторожевой отряд не нарвитесь.
– Ага!
Поворотив коня, Велька ловко огрел его плетью и унесся в степь, прямо на глазах растаял, растворился в синей дымке пряных пахучих трав.
Молодец! Важная весть – вот и явился доложить лично. Что вполне оправданно – народ-то в его десятке совсем еще мал. Хотя второгодки, уже много чего умеют… Но степи еще не знают – непривычны.
– Лана!
Половчанку сотник ныне использовал для связи.
Девчонка тут же откликнулась, взметнулась в седло, прискакала… Улыбка до ушей, волосы золотом, венок из ромашек – и эта туда же, в детство! Эх, ребята, девчонки… вам бы точно – в пионерские лагеря! Да только вот век на дворе такой – взрослеют рано.
– Лети, милая, к Ермилу. Передай, в пяти верстах от каменной бабы – следы кибиток. Пусть будет осторожней! Ну и если повезет…
– Да, господин сотник. Я поняла.
Так, в венке, и поскакала. Даже не поскакала – понеслась, словно пушенная стрела! Ну до чего же быстро и ловко… Так половчанка же! Правда, сильно обиженная на своих… и на жизнь.
Хотя… если все здесь на жизнь обижаться будут – так обиженными и помрут!
Покачав головой, сотник посмотрел вдаль, силясь узреть в голубоватом степном мареве силуэты кибиток и всадников… Нет, ничего. Лишь воздух дрожал…
Ночи еще стояли холодные, но днем было тепло, словно летом, и вся степь цвела! Лишь издалека ее дрожащее марево казалось каким-то однотонно голубоватым, если же придержать коня или – еще лучше – спешиться, да распахнуть глаза… Просто с ума можно сойти, как некоторые на выставках импрессионистов! Вот они – красные маки Клода Моне, а вот рядом – сиреневая полоса колокольчиков, чуть дальше – ярко-синие васильки, желто-белые ромашки, россыпь трехцветных луговых фиалок, розовый яркий клевер… Все это как-то вместе вдруг расцвело, и быстро – еще недели назад не было ничего такого, и вот…
Красота просто неописуемая! Красотища!
Наверное, именно поэтому у всех степных народов такие тягучие и заунывные песни. Что вижу – про то пою. Еду, еду, еду я… А дело в том, что уезжать-то отсюда не хочется! От такой-то красоты. Так бы и ехал – бесконечно, как длинная степная песня, наслаждаясь яркими красками поздней весны и вдыхая пряные запахи трав.
Еду, еду, еду я…

Вот и половцы – едут. Кочуют, набираются сил. Чтоб уже очень скоро ударить, напасть на Русь! Напасть! Обязательно и неотвратимо. Как за зимой приходит весна, а за весною – лето, так каждый год – половецкий набег. Выскочат, налетят на быстрых конях, пожгут, угонят скот, похватают пленников и так же быстро, как ветер, уйдут. Были – и нет их. А пленники – кто их считал?
Говорят, у половцев есть и города… Ну да, есть. Шарукань, к примеру. Большинство же народа – в кочевьях. Города и вежи – роды – половецкие и русские князья не прочь пограбить. Дело-то житейское. Нынче так! Сегодня вы нас, завтра – мы вас. Да и перероднились все. Князья многие переженились на половецких принцессах, ханы же – на русских княжнах. Теперь поди, пойми – враги или родственники? А одно другому не мешает – такие уж времена!
Кружило голову невероятное степное разноцветье, и налетевший ветер приносил из степи запах далеких костров.

Киевский князь – главный на Руси – Мстислав Владимирович, решив упредить набег, самолично повел войско в поход, надеясь управиться до конца лета, а там и разобраться с полоцкими, чего ничуть не скрывал. Разделив воинов на три рати по направлениям Данаис (Дон), Итиль (Волга), Яик (Урал), великий князь оставил за собой верховное командование, все остальное поручив воеводам.
Именно весной и отправились: изменилось противостояние русских князей с половцами. Оборонительная тактика сменилась регулярными рейдами в глубь степей, и время показало, что весенние упреждающие удары оказались весьма эффективны. Как раз в это время, на рубеже одиннадцатого и двенадцатого веков окончательно оформилась конная «рыцарская» древнерусская дружина. Княжеский дружинник-гридь (воин-телохранитель) стал сугубо конным воином. И получал за службу – и на службу – землю. Немного – две деревеньки с людишками, три, а некоторые – с десяток… Оформлялся феодальный класс.

Ратников Младшей стражи взял под командование воевода Федор Анисимович Охрятьев, из тех Охрятьевых, что издавна владели землями к западу от Киева, ближе к Припяти-реке. Выбились из княжьих управителей – огнищан – в бояре-землевладельцы.
Начало двенадцатого века – еще время той самой простоты, про которую уже потом, в московские времена, частенько с ностальгией вспоминали. Когда все друг с другом держались пусть и без панибратства, но запросто – воевода ты или простой воин. Воевода Охрятьев званием своим не кичился, чванливо губы не поджимал и языком не цокал, хотя красиво одеться любил – и рубахи-кафтаны с шелковыми вставками-паволоками, и плащ-корзно – ничуть не хуже княжеского, и сапоги сафьяна зеленого. А уж меч, а уж ножны! Узорчаты – златом блестят – глаз отвести невозможно!
И покушать воевода любил вкусно, и выпить был не дурак, да и насчет младых девок – бывало всякое… Однако при всем при этом Федор Анисимович был человеком дельным, Михаил это оценил сразу.
Из себя не сказать чтоб сильно представительный – невысок и не дороден, даже чуть худощав, Федор Охрятьев чем-то напоминал сотнику разночинного интеллигента второй половины девятнадцатого века или композитора из «Могучей кучки», Бородина или Римского-Корсакова… Такой же вот интеллигент с бородищей а-ля рюс, еще бы пенсне…

– Кто из Ратного? А ты, стало быть, Михайло Лисовин… Слыхал, слыхал… Больше, правда, про деда твоего… Корней Агеич ведь твой дед?
– Точно так, господин воевода!
– Да не кричи ты так, – воевода поморщился и покачал головой. – Скромней быть надо… А тебя я вообще младым представлял… А ты вон какой весь из себя молодец! Ну, дай-то бог, и в делах ратных себя таким же покажешь.
Не чинясь, воевода пригласил всех командиров провинциальных ратей в свой походный шатер, поставленный у городских стен, именно там и происходила разбивка ратников на полки и – чуть позднее – так называемое «боевое слаживание», заключавшееся в унификации условных сигналов – «ратной музыки» и организации совместных действий на поле боя.
Михаила же со своей Младшей стражей Охрятьев сразу определил в разведку, едва только увидел «младых ратников». Ничего плохого, правда, при этом не сказал, обращался уважительно, даже на девчонок с презреньем не покосился.
– Млады, млады, да… Так ведь это не так и худо, а, Михаил?
Чуть склонив голову к левому плечу, Федор Анисимович с хитрецой посмотрел на сотника.
– Так точно – не худо. Думаю, для разведки – самое оно то! – радостно поддакнул сотник.
Воевода тут же одобрил:
– Молодец, что думать умеешь. И паче того, можешь мысли свои до вышестоящих донести. Половецкую речь кто-то из вас ведает?
– Есть кто очень хорошо, остальные все – понимают. По пути учили. Знали ведь, куда и зачем шли.
– Вот это правильно! Еще раз молодцы… Вижу сразу – к службе ратной вои твои привычны. А то заладили – отроцы, отроцы… Еще спрошу…
Запросто взяв Михаила под руку, воевода увлек того в сторонку да, понизив голос и взглянув со строгостью, спросил:
– Девки у тебя гляжу…
– Половецкий как родной ведают!
– А оружье?
– Могу показать…
– А и покажи! – Федор Анисимович азартно потер ладони. – Я людишек своих кликну. Вместе и поглядим…

Когда Лана с первого же выстрела выбила стрелой моченое яблоко, что держал в руке Велька, воевода восхищенно крякнул. Когда то же самое проделала Добровоя – уже из арбалета, – тоже подивился, но меньше.
– А ну как в бою нападут?
– На мечах иль на рогатинах страву хотите? – услыхав, деловито поинтересовалась Войша.
– Пусть будут рогатины… – подумав, воевода кивнул.
– Давайте бойца.
Стоявший неподалеку Ермил, наблюдавший за всем этим делом с крайне недовольным видом, побледнел и тихо зашептал молитвы…
Воин был как воин – высок, широк в плечах, кулачищи с мячи, рыжеватая борода лопатой. Звали его Иван, и прозвище было вполне подходящее – Оглобля.
– Деваху не пришиби, паря, – тихонько шепнул воевода. – Но место ее укажи.
Вот так: не пришибить, но указать…
Пришедшие встали в кружок на небольшом лужке, на круче, невдалеке от синего, сияющего в лучах солнца Днепра. Ратнинская юная ватага и воины воеводы, так сказать – личная гвардия.
Поединщики медленно сходились, сжимая в руках тяжелые короткие копья – рогатины. С рогатиной такой – на медведя, да и в бою хороша. Угрожающе сверкнули широкие – почти что плоские – острия… Воин, подойдя, выжидал… И Войша ударила первой…
Ловкая, сильная, с плоской грудью, в мужских портах и рубахе, она сейчас ничем не напоминала девушку – разве что простой, без ленты, косою. Вытянутое плоское лицо, бесстрастный взгляд робота…
Неуловимое движение – и… Оп!
Оглобля едва успел увернуться! Чуть бы промедлил – полчерепа бы снесло! Отпрыгнув в сторону, Иван выбросил копье вперед… туда, где только что была Добровоя… Но вот была – и нет… И здесь нет… И там…
Зрители засмеялись – уж больно нелепо выглядел Оглобля, терзавший ударами пустоту!
Михайле он почему-то напомнил боксера – «бой с тенью», есть такой боксерский прием. Впрочем, не только боксерский…
Между тем Войша осмелела и, упав на левое колено, выставила копье так, что зацепила соперника за ногу… Дернула! Оглобля не удержался на ногах, упал… Правда, тут же вскочил – вот что значит выучка. Прям ванька-встанька – оп! – и поднялся!
Рассвирепел, замахал копьем, что твоя мельница… Под эту-то «мельницу» девчонка и поднырнула, ударила тупым концом копья в пах… Отпрыгнула…
Неудачно! Оглобля-то оказался не только силен, но и умен, и ловок – быстро наступил на чужую рогатину ногой, прижал к земле… Добровоя и дернула бы, да силенок не хватало.
А Иван вдруг засмеялся, запрокинув голову. Бросив копье, поклонился девчонке в пояс:
– Хорошо бьешься, дщерь! Как бы все такие бабы были, так бы и не женился никто.
– Но-но! – схватившись за меч, выскочил вперед Ермил.
Народ грохнул смехом. Михаил тут же прикрикнул на своих:
– А ну – цыц!
– Есть, господин сотник!
Оба – и Ермил, и Добровоя – вытянулись, встали по стойке смирно.
– Обидеть тебя, девица, не хотел, – Иван Оглобля виновато развел ручищами. – Уж извиняй, коли что не так. А вот это…
Ловко подобрав рогатину, он вдруг протянул ее Войше:
– Владей! От чистого сердца подарок. Девчонка замялась, потом улыбнулась в ответ, поклонилась, вытянула руки:
– Подарок приму с честию. Но и ты от меня прими… Ермиле, дай нож.
Без лишних слов смуглоликий отрок отстегнул от пояса нож в синих сафьяновых ножнах. Протянул подружке, а та уж – сопернику…
– Добрый нож! – вытащив клинок, заценил Иван. – Сам собою затачивается. Давно таких не видал.
– Нашей работы, из Ратного, – сотник не преминул похвалиться – рекламу сделать. – Тут вон и мастерской клеймо, и самого мастера.
– Ратное, – прочитал Оглобля – грамотным оказался, кто б подумать мог? – Тимофей-коваль.
– И у меня, у меня такой же! – вытаскивая ножик, совсем по-детски похвастал юный Изяслав. – Эвон, подписан даже на рукояти – «Зслв нж», дескать «Изяслава нож». А нож добрый, да!

За сим и расстались, воевода же Михайлу на обед пригласил, как и всех своих сотников. Не только обедали, напутствие выслушали… Сам князь Мстислав Владимирович не побрезговал, шатер боярина своего посетил, да и отпил, и откушал!
Михаила между прочим вспомнил:
– Повзрослел ты, сотник. Возмужал! Вижу, не зря мне за тебя обсказали…
Рекомендовали то есть. Еще б узнать – кто?
– А, княже, кто? – Михайла так и спросил – по-простецки…
Вот только ответа не получил – отвлекли князя вестями важными, такими, о которых он тут же и возвестил:
– Послание от царственного родича моего и пре-светлого брата Давыда Всеславича, князя Полоцкого… Азм ему еще раз писал – просил на половцев рать дати…
Голос князя звучал глухо и твердо. Долговязая, несколько ссутуленная, фигура его возвышалась в центре шатра, приковывая к себе все взоры. Светлые глаза пылали праведным гневом!
– Я так же, как и ваших князей, просил Давыда помочь… для всей Руси-матушки, для святого дела!
Мнози мне помогли, уважили… Да не меня – землю русскую! А что же Давыд? А то и прислал, что и допрежде…
Здесь князь зачитал дословно то, что было написано в послании полоцкого князя:
– Вот что пишет… Ты управляйся с Боняком Шелудяком; оба вы здравствуйте, а мы имеем дома что смотреть! А вы говорите – зачем снова на Полоцк идти? Да коли там князю веры нет? А? Что скажешь, верный мой Федор?
– А то скажу! Надо так надо, – воевода приосанился, глянул князю прямо в глаза. – С половцами покончим, возьмемся и за Полоцк! Так, люди?
– Так, так… – одобрительно загалдели все.
За это и выпили. За нашу победу. Именно так Мстислав и выразился, так и сказал.

Рано поутру рати выступили в поход. По хорошей, подсохшей уже дороге – торговому тракту на половецкий город Шарукань, некогда разрушенный во время такого вот похода, но уже снова отстроившийся, шумевший рынками и многоязыкой толпою. Еще бы – крупнейший в округе рынок рабов!
До Переяславля шли славно – и еды, и питья, и всего было вдоволь – земля-то своя. А уж потом, за каменной бабой, началась степь, и тут уж войско полагалось на свои обозы – там и питье, там и пища, там запасные кольчужицы, шлемы, щиты, копья… Много всего. Разведка же шла налегке… Насчет «языка» – сразу задание и получили. Сам воевода напутствовал – хмурый. Еще бы! Кто-то явно работал на врага – в войске или рядом, в обозе. Потравили часть лошадей – в сено подсыпали отраву или в овес…
Нужны были «языки», пленники, те, кто могли бы рассказать о том, где находятся половецкие воины, где кочуют их вежи – роды…
На эту тему – о половцах – сотник много и часто разговаривал с Ланой, очень многое для себя узнав. Многочисленные половецкие орды состояли из многих племен, а те – из родов – веж. Племена как-то себя именовали – Лана знала далеко не все, в основном только поднепровских и лукоморских – кочевавших в районе Черного моря. Среди них девчонка припоминала каких-то бурчевичей, читеевичей, ольбревичей и всяких таких прочих, судя по всему, именовавшихся так по имени правящих родов. Воинские отряды – курени, состоявшие из рядовых воинов, возглавляли особые военачальники, хан же – к примеру, Тугоркан или Шарукан – главенствовал над всеми в своей орде, исполняя и властные, и военные функции.
Кроме, так сказать, равноправных половцев, в кочевьях проживали так называемые «колодники» и «челядь». Имелись еще и «чаги» – женщины-служанки. Колодники – пленники, исполнявшие функции домашних рабов, находились на низшей ступени социальной лестницы.
Главы больших семейств-кошей, принадлежавших к куреням, назывались «кошевыми». Курени состояли из семей-аулов, или по-русски «кошей», а они в свою очередь состояли из представителей двух-трех поколений и прислуги (военнопленные, разорившиеся родственники и соплеменники). Богатые аулы по количественным параметрам могли не уступать куреням. В двенадцатом веке аул стал основной ячейкой половецкого общества. Аулы вовсе не были равны и могли находиться на разных ступенях иерархической лестницы, причем по самым разным причинам (богатство или принадлежность к родовой аристократии). Аулы объединялись в орды на съездах кошевых путем вручения главе («кошевому») наиболее сильной и влиятельной семьи власти над всеми остальными.
Половецкие вежи-роды объединялись в крупные племенные союзы, центрами которых были некие полуоседлые поселения – города-зимовья. Каждая орда, как и входившие в неё более мелкие подразделения-курени имели собственные участки земли с входившими туда зимниками, летниками и маршрутами кочевок меж ними. Курени представляли собой объединение нескольких родственных семей. Как говорила Лана, размер обычной орды не превышал около сорока тысяч человек – половчанка тоже считала «сороками», как было тогда принято на Руси, и, возможно, преувеличивала. Ведь, скажем, в том же Турово-Пинском княжестве, по прикидкам Михаила, проживало всего-то около сотни тысяч человек, а то и того меньше.
Как выяснил сотник из разговоров с девчонкой, всего же существовало около дюжины половецких орд или чуть больше. Размер кочевья каждой орды не превышал ста тысяч квадратный верст.
Необходимость вести эффективные военные действия против Руси, Византии и Болгарии привела к появлению у половцев союзов орд – крупных политических объединений, неких квазигосударств. На съезде знати избирался глава такого союза, называвшийся каганом («ханом ханов»). В его руках была сосредоточена большая власть: право объявлять войну и заключать мир, организовывать набеги и походы. Так же вот, как собрался нынче Боняк… Да не успел! Точнее – теперь уже не успеет. И не только он…
Поклонялись половцы, как многие тюрки, великому Тенгри, Тенгри-хану, повелителю Вечного Синего Неба… Или он сам это Небо олицетворял – Миша пока что точно не понял. Странно, но половцы почитали крест – как символ все того же Неба! Кроме Тенгри почиталась и Мать – сыра земля – богиня Умай.

* * *

Отправив Лану к Ермилу в качестве эсэмэски, сотник спокойно дожидался ответа, раздумывая над тем, как выловить вредителей, половецких пособников в княжеском войске. Такими пособниками могли быть кто угодно – завербованные (или подкупленные) ратники или во множестве примкнувшие к войску местные степные бродяги, брод ники, а короче говоря – всякий сброд . Зато они очень хорошо знали местность! И могли куда хочешь завести – приходилось присматривать.
Вспомнив о пособниках, Михаил помрачнел – где-то ведь еще крутились и его личные враги: лжеволхв Кочубар и его людишки. Если те давненько не попадались на глаза, так это вовсе не означало, что они где-то сгинули… Вот уж вряд ли! Идут где-то рядом, таятся, выжидают момент… Чтоб, как ядовитейшая змея, ужалить!
Не-ет, вряд ли сгинули – слишком уж было бы хорошо, так только в сказках бывает!
«Ну и что вы обо всем этом думаете, сэр Майкл?»  – недобро щурясь, Михайла спросил сам себя. Так вот, с сам собою, и начал беседовать, растекаясь мыслию по древу – так ему лучше думалось, привык…
То же, что и раньше? Что это именно Кочубар устроил засаду, именно его люди шли чуть впереди… Именно они замучили и убили гулящих девчонок, Катерину с Ульдиной… Упокой Господь их души…
Господи-и-и… девок-то за что?
«А не за что, сэр Майкл, а – почему! Для того, чтоб силу да наглость свою показать да лично тебя, как сотника-воеводу, унизить, может быть – даже запугать. Мол, вот мы какие ловкие – все про вас знаем: с кем разговариваете, общаетесь… За это им и прилетело! Еще и другим прилетит. Та к что ходи, Мишаня, да оглядывайся!» 
Могло так быть? Вполне. А могло и не быть. Может, это и не Кочубар вовсе, может, какая бродячая шайка шалила. А девок они из-за своих дел убили… пытали… хотели узнать что-то?
Тем не менее фальшивый волхв Кочубар скорее всего – фигурант… Хоть и не очень-то жаловал Михаил это словечко, вернее – придуманную ушлыми журналистами фразу: «фигурант уголовного дела».
Ну что значит – фигурант? То ли он украл, то ли у него украли. Не-ет, в уголовном кодексе все прописано гораздо четче – уж Михаил-то Ратников это прекрасно знал, сталкивался с Фемидой, приходилось… Век бы не вспоминать!
В уголовном деле есть потерпевшие, свидетели и подозреваемые… обычно оборачивающиеся обвиняемыми – когда время придет и господин следователь соизволит допросить в качестве обвиняемого. Все права и обязанности данных категорий товарищей обстоятельно прописаны в Уголовно-процессуальном кодексе (УПК), и никаких таких «фигурантов» там нет!
«Та к кто у нас тогда Кочубар? А, пожалуй, подозреваемый! Ну, хорошо, как у следователей принято – пусть пока походит свидетелем… Что ему пока предъявить-то? Хилую засадку? Замученных девушек? А доказательства где? 
Так, сэр Майкл, – поймаем, спросим! Если не сгинул где-нибудь… Поймаем, ага… Думаете, признается? Под пытками-то… Как генпрокурор СССР товарищ Вышинский, признание – царица доказательств… так, что ли? Да нет, не говорил такого Андрей Януарьевич, наоборот даже, опять – журналистский штамп. 
Надо матерьяльчик на Кочубара пособирать! Та к сказать, завести уголовное дело на лжеволхва!» 
Михаил усмехнулся, скривился, мысленно погрозив сам себе пальцем: «Ну вы, сэр Майкл, даете! Коли уж вас на эту стезю занесло, так пользуйтесь, пожалуйста, юридическими терминами, а не бог весть какими. 
Во-первых, уголовные дела не заводят, а возбуждают, во-вторых – не на кого-то, а в отношении, и, в-третьих, еще хорошо бы дополнить – “по признакам состава преступления, предусмотренного статьей такой-то…” Какие такие преступления уже совершил Кочубар? О! Да целую кучу! От убийств до угона транспортного средства – саней. Впрочем, угон ли имел место быть? Скорей уж – предварительный сговор. В чем угодно можно Кочубара обвинить. Опять же – где доказательства?» 

Щурясь, сотник взглянул на клонящееся к закату солнце, на длинную черную тень каменной бабы, протянувшуюся, казалось, через всю степь… Ну, не через всю, а через маковое поле пролегла! Значит, часов пять – точно. Скоро – вот прямо сейчас уже – должны были явиться все. С уловом или без… Посмотрим…
Услыхав стук копыт, Михайла приподнялся в седле, увидев внезапно появившихся всадников во главе с урядником Велимудром. Всадники быстро приближались, вот уж стало возможным рассмотреть до боли родные и знакомые лица… весьма опечаленные…
– Господин сотник… – подъехав ближе, поник головою Велька. Рыжая челка его упала на грудь – тоже словно грустила.
Михайла лишь хмыкнул, оглядев воинство:
– Вижу, неудачно…
– Да мы ж его захватили! – встрепенулся урядник. И тут взор его угас. – Но потом…
Сотник вскинул глаза:
– Ускакал?
– Убили… Были вынуждены. Он пытался, да… Кабы не Трофим – так бы и удрал… – махнув рукой, пояснил Велька. – В балке его прижали… взяли на аркан – сам же и запросил пощады! Все улыбался, кивал… А потом резко так прыгнул! Сбил Глузда, и в седло… Хорошо – Трофим… стрелою… Прямо в сердце!
– Ворошиловский стрелок – что тут скажешь… – сотник цинично сплюнул. – Но, вообще-то, всегда командир виноват…
Дернулись, взвились рыжие локоны…
– Так точно, господин сотник…
– Вечером пойдете за наказанием…
– Есть.

Слава богу, Ермилу повезло куда больше. Впрочем, повезло – неуместное слово, в данном случае все рассчитано было.
Они все и явились, вот тут же, всем «десятком», с посыльной Ланой… И пленник имелся – «язык». Только слишком уж юный – лет, верно, десяти. Босой, полуголый – в одних портах. Волосы – соломой, синие глаза сияют, потрескавшиеся губы растянуты в восторженной улыбке… Татуировка не левом плече – какая-то руна. Половцы их знали…
– Кикшмер-обы, куреня кишкмер – раб, – ткнув пальцем в татуировку, перевела Лана.
– Там водопой, за солончаками, – кивнув, Ермил быстро пояснил: – Обмелевшая такая речка. Людям пить нельзя, но скоту… Вот мы и решили – вдруг да кто скот пригонит? На такую-то речку – только самые бедняки… Так и вышло! Этот вон – баранов пригнал… Мы трех прибрали!
Отрок оглянулся на своих парней, весьма веселых… Трофейные бараны, связанные по копытам, висели, словно переметные сумы.
– Молодцы! – одобрил сотник. – Еще и шашлык поедим. Пленника допросили?
– Ну да – Лана с Войшей расспрашивали… Он же по-русски – никак…
Дальше доложила Добровоя:
– Вежа их у старого брода кочует, там земли плохие, большей частью – солончаки. Река же пока полноводна… еще с месяц такой будет. Главный их хан – Конджак – выше по реке кочевье имеет. Дюжина больших кибиток. Скота – без счета. И тысяча воинов.
– Тысяча? – засомневался Михайла. – Что-то для дюжины-то кибиток маловато будет. Поди, врет… Э, бала! Ийи гюнльер!
Сотник перешел на половецкое – тюркское – наречие. Насколько смог выучить. К немалому удивлению сотника, юный пленник его прекрасно понял и что-то затараторил в ответ… Но тут уж не смог понять сам Михаил, да и почти все, кроме Ланы. Та и переводила.
– Зовут его Анчак, он раб у Кикшмера-обы, вождя куреня. Живут небогато. Три кибитки есть – все по четыре колеса, маленькие. Сейчас одни женщины остались, все воины во главе с вождем уехали к этому вот их главному, Конджаку. А уже потом – к Боняку, хану верховному, подадутся… Или куда Боняк пошлет.
– Спроси – он самолично воинов Конджака-обы видел?
– Бала, чокук… Нет! Лично не видел. Только слышал от погонщика Юрепы. Погонщик тоже с вождем ушел.
– Поня-атно… Ну хоть что-то вызнали…

Так же сотник доложил и по возвращении в походный лагерь, в ставку воеводы Охрятьева. Прямо с порога, едва вошел в шатер…
– Хоть что-то, говоришь? – подняв глаза, Федор Анисимович поправил горевшую в серебряном шандале свечку. – А почто глаза сверкают? Давай, давай, выкладывай, «козу водить» со мной не пройдет!
Внимательно выслушав доклад, Охрятьев задумчиво забарабанил пальцами по столу.
– Значит, вот они где – выше по реке… Вежа Кикшмера-обы, говоришь – три кибитки?
– О четырех колесах.
– Понятно… Значит, человек сорок воинов. Иль же на десяток-дюжину меньше. В Конджаковой веже – десять кочевий… Всего выходит четыре сотни человек! Так, Миша?
– Так…
Кивнув, сотник едва сдержал улыбку – все же он оказался прав, сразу посчитав воеводу Охрятьева человеком дельным.
– И вот заметь, Миша, это все – всадники! – озабоченно продолжал Федор Анисимович. – Да ты садись, вон, на сундук-то, не стой… И не молчи! Говори – что скажешь?
– Всадники, – усевшись на походный сундук, сотник устало вытянул ноги. – Четыре сотни обученных и умелых воинов. А уж тактика их известна: поначалу в сечу не ввязываться, напасть, стремительно проскочить вдоль рядов, выпустить на скаку тучу стрел. Потом вернуться и, если возможно прорвать строй, столь же стремительно напасть. Если не уверены – не нападут, ускачут.
– Все так… – покивав, воевода неожиданно улыбнулся. – Смотри, Михайла, ты ромейские слова знаешь? Искусство воинское изучал?
– Изучал. Ничего-то от вас, Федор Анисимович, не скроешь…
– А ты думал! – поднявшись на ноги, Охрятьев прошелся возле столика и скамейки – разогнул затекшие ноги. Откинув полог шатра, выглянул, втянув полной грудью терпкий степной воздух. Обернулся:
– Вечереет уже. Сейчас все на совет явятся. Ты – жди… И думай! Лошадей-то у нас многих потравили… Сотня конников вряд ли наберется. Остальные считай – пехота. Как с ними против четырех сотен всадников? А?

На совете Михаил предложил каре. Построение пикинеров – пехоты, знаменитые испанские терции.
Ну да, это уже войны нового времени… хотя самое его начало! Еще рыцарская конница атакует в полный рост, но уже появились и рейтары с аркебузами и – чуть позднее – с пистолетами. Что для пехоты хуже… Скорее, все ж таки рыцари. Мчащаяся во весь опор закованная в сталь махина с длинными копьями наперевес! Что касаемо половцев…
Правда, сотник пока не выступал – больше слушал, что другие высказывали… Так себе – ничего новаторского не предложили, все в той же парадигме обычных кочевых войн – набегов. Кое-кто предложил против конницы рвы выкопать да замаскировать, кто-то – разбросать «чеснок»… В принципе, неплохо, но так ведь и раньше делали, и половцы к этому были готовы.
– Лошадей бы где раздобыть…
– Может, отбить у половцев?
– У народишка здешнего отнять!
Первую пару идей воевода одобрил, третью – отмел на корню. Угнать коней у половцев – это хорошо и вполне возможно… только не быстро! Найти, напасть, угнать – все это организовать еще надо, а времени-то – в обрез. Враги в любой момент могли броситься в атаку, появиться с любой стороны – они ж на своей земле, все стежки-дорожки знают.
– У народишка же забирать не станем, – с хитроватым прищуром осмотрев всех, заявил Охрятьев. – Земли невдалеке чьи? Переяславльские. Князь местный и бояре его и так с нами. Что же до простого люда, до смердов и прочих людей… Мне что, еще и объяснять надо, чем крестьянская кобыленка от боевого коня отличается?! Умные вы, как я посмотрю. Только все и больше умом-то задним.
Молодец, воевода! Сказал, как припечатал. И поди поспорь.
Терзания сотника он, впрочем, давно уже заприметил:
– Ты что там мнешься-то, Михайла? Есть что сказать – говори. Выслушаем, обсудим… на смех сразу не подымем. Верно, други?
Каков, а? Разрядил обстановку, да и молодому – Мише – дал понять, чтоб был поспокойнее и не мялся.
Присутствующие в шатре одобрительно загудели:
– Верно, верно, выслушаем парня! Может, и дельное что предложит? Мы же не зря тут собрались!
Вот тут сотник про каре и брякнул…
Поначалу восприняли не очень. Кто-то захохотал… А кто-то и поддержал, одобрительно крикнув! Вспомнили и римские манипулы, и Цезаря, и Велизария… Кто-то уже использовал такое построение, даже вот в древнее время, а сотник-то и не знал.
– Мне бы, други, про половцев больше узнать, – нарочно потупился сотник. Есть такой прием в науке управления, показать, что ты и ничего толком не знаешь – хотя знаешь, конечно, позвать на помощь других, те помогут, причем с удовольствием, а потом твою же идею за свою примут, как бы та идея ни казалась им плохой, как бы против ни выступали прежде… Теперь же это не просто – «младого Михайлы предложение», а «совета решение, сообча»!
Объяснили, не чинясь, наперебой, и на сотника уже посматривали не свысока, как прежде, а вполне даже дружелюбно, можно сказать – по-братски.
Ничего нового хитрый сотник для себя не услышал, однако имидж свой поднял неимоверно: все теперь воспринимали его не как наглого молодого выскочку, а как человека спокойного, умного и прислушивающегося к мнению старших.
О высокой маневренности половецкого войска Михаил и так уже знал – все же кочевники, по-другому было бы странно. Степняки были с детства привычны к быстрым и длительным переходам. Типичная половецкая тактика – внезапные нападения, ложные отступления, подготовленные засады. Нередко легкая конница лишь обстреливала врагов из луков, избегая вступать в ближний бой.
В походе войско сопровождал обоз с запасами продуктов и снаряжения. Везли и разобранные тяжелые самострелы, используемые для штурма городов и крепостей, – вдруг да пригодятся? Обозные повозки также применялись для защиты стана от внезапных нападений – ставились в круг, такой вот «бургваген», как у более поздних чешских гуситов.
Легковооруженные конники вооружалась луками, дротиками, боевыми топориками, саблями, копьями, арканами. Защитное вооружение состояло из кожаных доспехов, шлемов и небольших круглых щитов. Тяжеловооруженные всадники – были у половцев и такие – имели доспехи из железа. Помимо щитов использовали кольчуги, ламеллярные доспехи, металлические шлемы с бармицами и антропоморфными забралами-личинами. Тяжеловооруженные половецкие воины сражались длинными копьями и саблями, боевыми топорами и шестоперами. Основным метательным оружием был тяжелый композитный лук.
– Они обычно так нападают, – переяславльский воевода Онфимий, высокий рыжебородый муж, показывая, разводил руками. – От тут мы, а вот – они… Выскочат – и прямо на нас… Только это, братцы, так кажется! Не доскачут, повернут, но стрел выпустят немеряно! И спасения от того нет.
– А как же щиты?
– Ну-у… Я ж то и говорю – стрел-то во множестве… Какие-то да попадут. А потом – тяжелая конница – строй пехотный прорвет с наскока и…
– Ну, там уж дело понятно, коли строй прорвут, – махнул рукой Охрятьев. – Надо сделать так, чтоб не прорвали… Но чтоб и сами могли наступать, даже пешими. И вот тут этот вот наш квадрат… или как ты сказал-то, Миша?
– Каре, господин полков… воевода!
– Во, каре! Что для того надобно?
– Большие щиты, кольчуги длинные, шлемы с бармицами да личинами, – быстро перечислил сотник. – Еще копья бы подлинней! Ну и, само собой, – поучиться бы перестроениям.
– Поучимся. – Федор Анисимович спокойно пригладил бороду. – С завтрева и начнем.

Тренировались с неделю – уж выпала такая возможность. Каждый день, с утра и до полудня, все пешие воины строились в каре, щетинились копьями – конница же пыталась их опрокинуть, прорвать…
«Разбор полетов» проводил лично воевода во время обеда, собрав за столом всех своих военачальников, всех, так сказать, «полевых командиров», начиная с сотников. И в который раз уже Михаил дивился уму, деятельности и деловитости этого человека! Вот уж точно сказано – человек на своем месте. Ничем не гнушался Федор Анисимович: и других выслушает, и сам лично поучит. Вот со щитами управляться – самолично учил!
– Видал я нынче, как вы щиты-то за собою таскаете! Будто не щиты, а девок умыкнули на свадьбу. А щиты-то – не девки! И с презреньем к ним относиться нечего. Впрочем, как и к девкам. Токмо я посейчас не про девок – про щиты. Вот про эти вот, про большие, ромейские, кои многим так не по нраву – тяжелы, неудобны, мол!
Воевода замолчал, догрыз косточку и запил квасом. Обеденный стол был накрыт прямо в степи, невдалеке от неширокой речки, под сенью чернотала и ив, охваченных буйной весенней листовою.
– Допрежь, чем губищи-то кривить, нужно ж понимать, что такое щит! – продолжал поучать воевода. – Щит – это вооружение, защитное вооружение. Сие форма оружия. И скажу более точно – разновидность оружия. Щит ограждает и защищает. Щит обеспечивает значительное улучшение защиты воина, особенно в легкой короткой кольчужице или в кожаном панцире. То так. Но! В то же время щит – даже такой длинный – почти не уменьшает способность воина к нападению. Щит может закрыть почти половину тела, позволив оружию оставаться скрытым и готовым к удару! Воин, используя щит, может безнаказанно шагнуть вперед и нанести страшный и быстрый удар словно бы из ниоткуда. Щит позволяет бойцу сближаться против копий врага и оставаться под летящими стрелами. Он может быть оружием сам по себе, и редкий воин применяет его только как простую защиту.
За боевой учебой не забывали о деле. Кроме собственно разведывательного подразделения, Мишиной Младшей стражи, разведку вели и все остальные отряды – «хоругви», так что все данные стекались в штаб, включающий в себя воеводу Охрятьева и нескольких бояр. Именно они решали, стоит ли выносить новость на обсуждение «совета» или же целесообразней будет вынести быстрое решение от имени воеводы, единолично.
Расположение главных сил врага вопросов не вызывало – об этом уже знали. Правда, не знали, когда половцы собирались напасть, а в том, что они нападут, ни у кого никаких сомнений не было. Хитрый воевода планировала сделать так, чтобы враги напали тогда, когда он их будет ждать… и даже знал, как все это устроить. В думы свои он и посвятил сотника, вызвав как-то вечерком в шатер…
Начал прямо, без обиняков:
– Вот что, Миша. Так мыслю – вражины тоже разведку ведут и у нас своих соглядатаев имеют. Ну не могут же не иметь, а?
– Не могут, – согласно кивнул сотник. – Думаю, это кто-то из бродников… ну, из тех, новых, из пополнения…
– Согласен, – Федор Анисимович нахмурил брови. – Миша, их надо найти!
– Есть, господин воевода! – вскочил из-за стола сотник.
Воевода тут же ухватил его за руку и глухо расхохотался:
– А садись, садись-ка! Не убегай допрежь приказу… Поведай-ка мне, старику, как искать собираешься? На вот, медок стоялый… глотни… Ну?
– Уф-ф! – крепкий мед оказался – с непривычки-то прямо искры из глаз! Хотя всего-то градусов двадцать восемь, много – тридцать. Не водка, отнюдь!
– Я видел, ты, Миша, иногда сам с собой рассуждаешь…
Вот ведь – и это усмотрел! И когда только успел-то?
– Так ты не стесняйся – так же, как для себя, и рассуждай! А я послушаю.
– Ну-у… – сотник махнул рукой. – Как скажете. Итак, на чем обычно палятся шпионы? Ну… в смысле – на чем можно поймать соглядатая…
– Я понял, понял… Ты продолжай.
– Во-первых, – Михайла загнул палец, – на излишней суетливости – без нее ничего не узнаешь, особенно когда надо быстрей. Во-вторых, на излишних тратах… Ну, ведь не за просто же так они кому-то служат?
– Та-ак…
– Ну и, в-третьих, классически – на связи!
– На чем?
– Ведь добытые сведения нужно еще как-то кому-то передать. Где? Каким образом? Тут думать надо.
– Молодец! – одобрительно кивнув, Охрятьев потер ладони. – Дальше.
– А дальше – работаем со всех трех сторон, – улыбнулся сотник. – Бывает, торговцы наезжают – кто у них что да почем берет? Может, кто-то обновками хвастает? А ведь трофеев еще нет… Еще хорошо б присмотреться – кто не в свои сани лезет? Ну, не надобно человеку там быть, а он там. Просто гуляет? Или – не просто?
– Тоже ясно.
– И для того, господин воевода, не худо бы к бродникам людишек верных внедрить!
Федор Анисимович крякнул и тихонько засмеялся:
– Не знаю, что значит внедрить… Но наши люди там есть – за бродниками присматривают, каждый день с докладом. Кое-какие подозрительные уже на примете есть.
– Так ведь и славно! Теперь еще бы связь… Как могут? Заранее обговорить встречу в условленном месте? Вряд ли… А вдруг мы не там пойдем? Тогда как? До конца еще не понимаю.
– А я – понимаю, – азартно подмигнув, Охрятьев разлил баклажку по кружкам. – Пей! Так вот – встреча будет в том месте, где обязательно будем мы. Не сможем не быть! Что смотришь? Много одинаковых слов? Ну, извини…
– Да я это… – замявшись, Михайла хряпнул сразу с полкружки. – Думаю, где такое место? Какой-нибудь половецкий город? Брод? Водопой?
– Все последнее – в точку! – в голос захохотал воевода. – Завтра к полудню – Колчан-река. Приток Данаиса. Ныне, весной, – полноводна, а к середине лета пересохнет – русло одно. Там и брод, и водопой – то для коней важно. Для людей питье мы обозом везем… Коням же да собакам – вот. Уж никак не пропустим. И враг об этом знает! Чай, не дурней нас. Знаю! У меня зять из половцев – из тех, что давно уж с нами дружны… Так вот. Там, у Колчана, и камыши, и рогоз, и кусты разрослись – есть где укрыться, спрятаться… Или что-то оставить. За рекой – верстах в трех – каменные бабы. Тоже недалеко – и приметнее некуда! Так вот, Миша. Водопой – мой, бабы – твои. Ищем! Ловим! Однако же незаметно… А дальше… – Федор Анисимович хищно прищурился. – А дальше уж поглядим.

Михаил давно уже стал своим в этом средневековом мире, но тем не менее иногда поражался встреченным умнейшим людям! Что книжник, боярин Аникей, что княжий дознаватель Ставрогин, или вот опять же – воевода Федор Охрятьев. Умники! Философы! Таких умных во все века еще поискать, и будущее – не исключение. Да и главного-то врага – суздальского князя Юрия – тоже дураком не назовешь. Мерзкие свои комбинации разыгрывает как по нотам, не успеваешь отвечать. А надо успевать… иначе… Иначе – тьма, мрак и крах всему делу, всему тому новому, что есть уже в Ратном и, дай-то бог, вскоре распространится по всей Русской земле!

Коричневую бурно разлившуюся речку стремительные всадники Михаила Лисовина пересекли с ходу. Глубины-то оказалось – по колено, лишь кое-где по грудь – об этом заранее предупредили люди воеводы, они же и показали брод.
– И эту желтую воду будут пить лошади? – с сомнением покачала головой Добровоя. – Что-то не верится.
– Там, ниже по течению – разлив, – указав рукой на излучину, смуглоликий Ермил пустил коня рядом с девой. – Широко, привольно. И вода не как здесь – чистая.
Въехав на пологий пригорок, сотник придержал коня и осмотрелся. Вновь, как и прежде, швырнуло в глаза разноцветным импрессионизмом привольной степи, ударил в голову пряный запах трав!
Ах, сколько цветов, прямо больно глазам! Позади, у реки, осталось золотое приволье калужниц, сразу же под копытами коня серебрилась полынь, а чуть дальше, впереди, широким голубым океаном колыхались высокие травы. Налетевший ветер перекатывал бирюзовые волны, принося горький запах полыни и гарь далеких степных костров.
Безмятежное море трав перемежалось широкими разноцветными полосами: лиловыми колокольчиками и фиалками, синими васильками, золотистой россыпью лютиков, алыми маками, тусклым белым золотом отцветающих одуванчиков и ромашек. Хороша степь весною, казалось, так и смотрел бы, не отрываясь, на всю эту красоту, вдыхая медовый запах таволги, любуясь палево-золотистыми перистыми облаками – далеко, у самого горизонта. Там же, вдалеке, виднелись два каменных истукана – идолы неведомого степного народа.
– Ермил – направо, остальные – за мной, – подгоняя коня, распорядился сотник.
Нынче он взял с собою не всех: четверо, десятник Ведимудр – старший, Глузд, Неждан Лыко и здоровяк Авраамко оставались в наряде при общем обозе. Все правильно: прибывшие рати наконец-то разгрузили «заводных» – запасных – коней, однако обоз требовал присмотра и охранения, за чем пристально следил сам воевода.
С Мишей отправились пятеро парней и половчанка Лана, с Ермилом же – все прочие, в их числе Добровоя, Трофим и юный Изяслав-Славка, так смешивший сотника своей «пионерской» внешностью. Да уж, по внешнему виду тут и пятнадцатилетние в большинстве своем сущие дети. Но как со взрослых – спрос.
– Встречаемся здесь же, в четвертом часу дня.
– Есть, господин сотник! – обернувшись, отрапортовал Ермил.
В четвертом часу дня… за час до сумерек. А сумерки в степи коротки, один только миг, раз – и сразу ночь. Лишь в бархатном темно-синем небе – яркая луна и звезды.
Махнув рукой на прощанье, Ермил повел свой отряд к видневшемуся впереди большому серому камню, а уже от камня повернул направо – к каменной бабе. Высокие травы щекотали брюхо коней, кисловато-сладкий запах барбариса сменился горьким – полынью, а тот в свою очередь – терпким кипреем.
– На обратном пути нарвем – заваривать, – хозяйственно озаботилась Добровоя. Кроме косы за спиной, девушка ничем не отличалась от обычного воина: кольчуга, узкие цветные порты, сапоги из юфти, на голове – круглая кожаная шапка, отороченная беличьим мехом. Ну и меч, нож, арбалет с запасом стрел.
Ехавший следом «юный пионер» Изяслав улыбнулся:
– Люблю иван-чай – вку-усно!
– Тебе и жареные лопухи вкусно! – подогнав коня, засмеялся Трофим. Красивый, обстоятельный, сильный, он давно уже вызывал уважение у Славки, во всем желавшего походить на своего старшего товарища… Предателя, между прочим! Но об этом пока никто в ватаге не знал… Как не догадывались и про Неждана.
– А что лопух?.. – Изяслав ничуть не обиделся, задорно тряхнув головой. – С ревенем его сварить – да на пирог! Или, как застынет, нарезать полосками – сла-адко!
– Гляди, какой сладкоежка выискался! – засмеялась Войша. – Поди, весь мед дома поел?
– Да мало у нас меда, – Славка вздохнул и тут же расхохотался. – У деда Корнея берем, покупаем…
А иногда он и так даст. Я к ним захожу, к боярыне Анне Павловне. Мы с ее дочками дружим.
– Молодец! С боярышнями дружбу водишь, не абы с кем! – обогнав отрока, сквозь зубы бросил Трофим. Не поймешь, то ли одобрительно, то ли издевательски. Да и кому надо было понимать?
– Так, тихо все! Подъезжаем, – обернувшись, предупредил Ермил.
Все послушно затихли, поглядывая на маячившую уже совсем рядом бабу.
– Вот это я понимаю, сиськи! – Трофим не удержался, подмигнул Славке. – Не то что у некоторых…
– Значит, вот что, парни, – спешившись, смуглоликий десятник собрал всех в круг. – Трава здесь высокая, густая, кустищи, вон, разрослись… Лошадей оставим здесь… Кольчуги, шлемы – тоже. В засаде они вам без надобности. Узвар! Останешься здесь, присматривать.
– Есть, господин десятник. – Узвар – немногословный, угрюмого вида отрок – без лишних слов отошел к лошадям.
– Если что худое – покличешь уткой! Так… Остальные… Затаимся вокруг идола. Войша с Путятой – во-он в тех кустах…
– Есть!
– Трофим с…
– А можно мне с Трофимом? Мы же друзья! – чисто по-детски попросился Славка.
Ермил усмехнулся:
– Можно. Коль уж так хочешь… Тогда вы двое – во-он к тому камню… А Никодим с Кольшей – к барбарисовым зарослям… Я же буду вас всех обхаживать, так что – услышите утку – сразу не шлите стрелу. На Царьград отзыв – Пинск. Вся ясно?
– Ясно, господин десятник!
– Да!
– Тогда исполняйте. Вперед.
Путяте едва минуло четырнадцать. Или вот-вот должно было стукнуть – кто те года считал? Разве что покойная матушка, сгинувшая в недавнюю лихоманку, когда пустели от мора деревни, когда почти полностью вымерла вся Нинеина весь. Не помогло и колдовство Нинеи Всеславны! Коренастый, невысокого роста, Путята лицом был пригож, бел, правда с веснушками. Волосы имел рыжеватые, правда, не такие огненные, как у десятника Велимудра – поспокойнее, да. Семья Путятиных считалась на селе не то чтобы совсем уж бедной, но к бедноте клонилась, скатывалась, особенно после мора… ну, тогда многие обеднели, вот сейчас только и поднялись, во многом благодаря нововведениям господина сотника и его непрестанной заботе.
Так что, когда Путяту, после многочисленных просьб родни, взяли в Младшую стражу, это был праздник! Парень впервые сытно поел и быстро ко всему приспособился. Сам он был немногословен, красивые фразы говорить не умел, да и писать-то научился так себе – с ошибками. Зато из арбалета бил славно! И с рогатиной управлялся – любо-дорого посмотреть.
– Здесь и спрячемся, – кивнув на заросли краснотала, оглянулась Войша.
Путята молча кивнул. Эту странную девушку он побаивался и не понимал. Дева ведь что должна? Замуж и деток рожать каждый год. Мужа, семью обихаживать, в поле работать и все хозяйство вести. А не скакать на коне черт-те где, с мечом на поясе и самострелом за спиной! С такой вот точкой зрения соглашались все, и то, что молодой сотник привечал Добровою, очень многим не нравилось. Вовсе не потому, что задевало их личные интересы, просто явно нарушался очень важный постулат: полностью игнорировалась общественная мораль, вот то самое «что люди скажут». Миша это понимал прекрасно, но покровительствовал странной девушке специально, но не назло, а имея целью пробить дорогу новому. Так сказать, не потворствовать средневековой косности – пусть привыкают! О том и с дедом был разговор, и со старостой, и со многими наставниками. И все в результате согласились – надо так надо.
Тем не менее косые взгляды на Войшу бросали… Что же касаемо родственников, то те малость подуспокоились. Девка в поход военный отправилась… Сгинет – так с глаз долой, из сердца вон, а ну как не сгинет, а с добычей хорошей вернется? Вот тогда-то ее и замуж, тем более сотник намекнул на некоего весьма перспективного десятника… Чем не жених? Сегодня – десятник, завтра полусотник, а там, глядишь, и до воеводы дорастет! Если в бою на чужбине не сгинет…
Нарвав травы, Добровоя с Путятою устроились в кустах вполне себе уютно. Главное, что отсюда хорошо просматривались и подходы к каменной бабе, и примятая широкой колеею трава – степная дорога. Это ведь только кажется, что степь – сама по себе степь, без конца и без края. На самом-то деле в ней и дороги, и тракты, и тропинки охотничьи – все есть.
– Вот смотри, Путята, – с дороги могут сюда свернуть. Какой-нибудь всадник. Вынырнет из травы…
– А мы заметим?
– Ну, ясен пень! – девушка рассмеялась. – На то мы тут и поставлены… О! Слышишь?
– Что, скачут уже? – встревоженно встрепенулся отрок.
– Да нет. Просто… пеночка у дороги поет… Ну слышишь же? Фью-фью…
Парнишка прислушался:
– Ага…
– Значит, там нет никого. Все спокойно… А вон, чуть левей – малиновка… И вот это – чвык-чвык – зяблик!
– Ну ты это… – Путята просто не смог выразить словами все свое восхищение. Сам-то он так хорошо разных птах божьих не знал. Мало кого распознавал, разве что сороку, ворону, утку… ну, кукушку еще – ее любой узнает.
– Вообще-то я тоже раньше птиц не особо знала, – чуть помолчав, призналась девчонка. – Меня Горислава, подружка, научила, а ее – муж, варяг Рогволд.
– Это та Горислава, что на усадьбе Брячиславы-вдовы жила? Горька?.. – Путята округлил глаза.
– Горька, – согласно кивнула Войша. – А ты ее знал, что ли?
– Я-то знал… Вот она меня – вряд ли. Слишком мелок был… – парнишка неожиданно улыбнулся. – Помню, как за ней Велька… десятник Велимудр… в кусточках подглядывал. А она ему – лошадиной бабкой. Зуб выбила, ага!
– Так ты сам это видел?
– Не-а. Большие ребята рассказывали. У нас там, на выселках, рядом с Васильковым, кумовья жили. До мора еще.
– Ой! Кречет кричит! – насторожась, Добровоя посмотрела в небо… – Что-то не видать. Может, там, дальше… О! Вот опять… Слышишь?
– Ага…
– И пеночка запела… Странно…
– А вот и утки! – усмехнулся парень.
– Утки? Ага-а…
Кусты рядом зашевелились…
Разведчики переглянулись и дружно вытащили ножи.
– Царьград! – глухо вымолвили из зарослей.
– Пинск! – Войша тут же откликнулась, заулыбалась.
Из кустов показался Ермил.
– Что это вы тут… с ножами? Утки не слышали?
– Просто так. На всякий случай…
– На вся-акий слу-учай! – передразнил десятник. – Ну, что тут у вас?
– Спокойно все. И никого, – доложив, Добровоя вдруг вспомнила: – Только – кречет!
– Кречет?
– Ну, кречет тут где-то… Охотится… А пеночка поет себе! Словно оглохла. Не боится ничуть.
– Бывает, – расслабленно кивнув, Ермил все же глянул на небо. Какая-то хищная птица все же маячила в вышине, парила, расправив крылья. Сокол? Орел? Кречет?

* * *

Откуда взялся здесь, посреди степи, этот огромный камень, наверное, знали лишь древние забытые боги. Может быть, он лежал здесь всегда, с незапамятных времен, а может – притащен был специально, для жертвенника или капища. Больно уж подходящий, приметный, округлый, а сверху – ровный, как стол.
Славка, недолго думая, забрался на камень и, приставив ладонь козырьком ко лбу, восторженно оглядел округу:
– Ой, Трофиме! Какая же лепота! Там вон – красно все от маков, там – сребрено – полынь, а вон, ближе – злато… лютик, что ли? Еще синее-синее – верно, васильки, а далее все в бирюзе!
– Дорогу видишь?
– Дорогу? А! Вон она, колея – трава примята. Отсель – две сотни шагов.
Где-то совсем рядом внезапно закричала какая-то птица.
– Похоже, кречет, – спрыгнув с камня, прислушался Изяслав. – Вон и жаворонки вспорхнули – услышали. Сейчас он их…
– Кречет, говоришь… – прищурясь, Трофим задумчиво покусал губы. – А ну-ка, друже, сбегай к дороге… Глянь, нет ли каких следов?
– Ага! – радостно закивал отрок. – Посейчас и метнусь – быстро!
– Ну и добре. Вернешься – доложишь!
Дождавшись, когда парнишка скроется в высокой траве, Трофим воровато осмотрелся и, приставив ладони ко рту, закричал кречетом. В ответ послышался точно такой же крик, совсем-совсем рядом!
– Ну, здрав будь, Трофиме! – вышел из-за камня знакомый мужик, Иванко Дрозд, из ратнинской Брячиславы-вдовицы холопов. Тот самый, что с Кочубаром…
– И ты будь здрав, – напряженно откликнулся юноша. – Что-то давненько не появлялись… Я уж думал – сгинули.
– Не надейся! – Иванко смачно сплюнул в траву. – Мы все здесь и всегда будем рядом. Слушай, что тебе надобно будет сделать. Да внимательней! Запоминай…
– Трофим, друже! – внезапно выскочил из зарослей запыхавшийся от быстрого бега Славка. – Забыл спросить-то, а какие следы… Ой! Здоров, дядько Дрозд! Ты-то хоть как тут? Продали, что ль?
– Убег! – холоп хмыкнул и неожиданно громко расхохотался. – Как там в Ратном-то? Давненько ведь не был!
– Да и мы давненько, дядько Дрозд! – Изяслав растянул губы в широкой доверчиво-наивной улыбке. И впрямь, рад был встретить земляка здесь, далеко-далеко от родных мест.
– У тетки Брячиславы пегая корова отелилась… Правда, может, и при тебе еще… А ты вот что, дядько! Коли в бегах, так давай к нам. Вместе, на половцев…
– Славно придумал, паря! – ощерился Дрозд. Сунул правую руку назад, за спину, нащупал за поясом рукоять ножа. – Так, верно, и сделаю… И ведь не с пустыми руками приду! У меня, вишь, злато… Вона! Холоп протянул ладонь…
– Да где? – Славка с любопытством подался вперед – рассмотреть. Никакого золота на ладони не было!
Зато в правой руке лиходея сверкнул нож… Острое лезвие мгновенно вошло парнишке меж ребрами, прямо в сердце!
Славка даже не вскрикнул – сразу обмяк мешком, да, осев наземь, завалился на бок. В уголке губ его показалась тонкая струйка крови…
– Готов, – Дрозд деловито вытер нож об траву. Вот тут только Трофим дернулся:
– Ты… ты что же наделал-то? Это ж я теперь виноват буду! Скажут – не доглядел.
– Так он воин, а не дите, – холодно прищурился убийца. – И присматривать за ним ты не обязан. Скажешь, пошел на разведку – к дороге. Напарника оставил у камня. Вернулся, а он уже и остыл. Тут же степь – всякого народу полно. Бродники, сброд – они ж еще хуже половцев! Вот и польстились… Давай, помогай! Сапоги с него снимем, пояс… рубаху… Заодно – дело наше обговорим!
– Ножом зачем же?! Лучше б стрелой…
– Стрелой так стрелой… У меня тут лошадь рядом… Чай, лук в саадаке найдется!
Примерно через полчасика у камня послышалось кряканье. А затем – тайное слово:
– Царьград!
– Пинск… Ой, господин десятник! Беда!

* * *

Сотник расставил своих вокруг каменной бабы – на вид куда более старой, нежели та, к которой отправился Ермил. Приземистая, с едва намеченной резцом каменотеса грудью, баба смотрела точно на запад узкими щелочками-глазами.
– Видите тележный путь? Во-он, за ромашками, – привстав в стременах, Михайла указал камчой.
– Это где трава примята?
– Да, там. Лана, остаешься со мной, остальные – туда. Не надо прятаться – просто ездите кругами, туда-сюда. Враги знают про наше войско и вас примут за разъезд… Коим мы, вообще-то, и являемся.
Отдав приказ, сотник усмехнулся и пояснил:
– Тот, кто увидит вас, постарается остаться незаметным… Для вас! Ну, а дальше наше дело. Вперед!

Проводив глазами отъехавших ратников, Михаил со своей юной напарницей неспешно направились к истукану.
– Если б тебе нужно было оставить послание, где ты спрятала бы? – подъехав, поинтересовался сотник.
– Смотря что, – тут же уточнила половчанка.
– Поясни! – Михайла вскинул брови.
– Ну… – девушка ненадолго задумалась. – Скажем, если послание на пергаменте или бумаге, нужен футляр и более-менее сухое место. Здесь росно по утрам – вымокнет. Было бы подходяще дупло или какое-нибудь дерево… Но деревьев здесь поблизости нет, одни кусты, да и тех мало…
Замолкнув, Лана вдруг дернулась, встрепенулась:
– Дозволь спросить, господин?
– Спрашивай!
– Почему ты думаешь, что половцы именно сегодня передадут указание своим людям?
– Скорей – заберут, – уточнил Миша. – Если вчера не забрали. А завтра уже может быть поздно! Мы знаем, где их кочевья, и они знают, что мы это знаем. Не сегодня-завтра – сражение! Грядет великая битва. Не-ет, ждать они не будут. Они… или – их люди.
– Так ты думаешь…
– Да! Могут и с нашей стороны прийти… Но скорее – уже пришли. Так где бы ты спрятала?
– Зарыла бы в землю у подножия идола… Или вообще бы не прятала.
– Вообще?!
– Просто написала бы что-то на самой бабе. Правда, может смыть дождь… Но пока сухо…
– На самой бабе…
Напарники переглянулись… Спешились… И дружно обошли бабу.
– Ну вот они, надписи! – Лана показала на покрывавшие подножие идола значки, похожие на детские стрелки – тюркские руны.
Судя по всему, знаки были нанесены углем. Значит, спешили… И те, кто сюда явятся, тоже будут спешить. Без всякой оглядки на погоду, на возможный дождь. Впрочем, почти всю неделю стояла сушь, а легкие перистые облака, иногда возникавшие в небе, на хмурые дождевые тучи ничуточки не походили.
– Будем ждать, – негромко промолвил сотник. – Вон в тех кустах схоронимся… Кстати, ты не можешь это прочесть?
– Нет, – половчанка отрицательно тряхнула головой. – Руны ведают жрецы великого Тенгри. Я же не жрицей была и даже не служанкой – чагой. Просто рабой.
– Тогда сотрем от греха… – сорвав пучок травы, Михайла принялся деятельно стирать знаки, к нему тут же присоединилась и Лана.
Вдвоем управились быстро.
– Что будем делать, если явятся? – тихо спросила девушка. – Может, позвать остальных?
– Позовем, если понадобится. – Взяв коня под уздцы, Михайла зашагал к зарослям. – Правда, не думаю, чтоб их было много. Скорее, двое, трое… Зачем им внимание привлекать?
Привязав коней просто накинули уздечки на ветки напарники расположились рядом, в траве. Просто уселись – и никто бы их не увидел, даже если бы очень захотел, высота травы позволяла.
Ударил в нос пряный запах таволги. Защекотали руки бархатные медвежьи ушки. Миша сорвал травинку, протянул между пальцами:
– Петушок или курочка?
Была в детстве такая игра. Если собранные меж пальцами тычинки густы, значит – петушок, если редкие – курочка… или наоборот.
– Ну-у… пусть курочка, – интересно, половчанка тоже знала эту игру! Ну, так половцы всю жизнь среди трав.
– Точно – курочка! – разжал пальцы сотник. – Я загадал – значит, все хорошо будет.
– Ага…
Лана потянулась с чисто детской непосредственностью, зевнула, прикрыв рот рукой. В карих, вытянутых к вискам, глазах ее отразились желтые искорки солнца, золотистая челка упала на лоб.
Красивая девочка, что уж тут говорить… И взгляд такой… лукавый. О-очень опасный взгляд!
– Жарко…
Лукаво щурясь, Лана сняла пояс и быстро стащила верхнюю рубаху, оставшись в одной нижней – из светло-серого полотна с затейливой красной вышивкой – оберегом. Под тонкой тканью виднелись острые пупырышки сосков… Да что там – виднелись, торчали в полный рост!
Не столь уж и маленькая у нее грудь… Да и вообще, с зимы девушка сильно изменилась, покруглела… уже не замухрышка-подросток, но – дева! Не воробышек – лебедь…
Похоже, хитрая половчанка прекрасно поняла, какое впечатление производит сейчас на сотника. Да и не только сейчас…
Снова потянулась, встала на колени, осторожно выглядывая из травы, отвела рукой ромашки…
– Пусто, господин сотник!
– Да я вижу…
– Ой! Шершень!
И в самом деле, вокруг кто-то тихонько зажужжал, что-то полосатое залетало кругами – шершень? Шмель? Оса?
– Ты не шевелись просто, – предупредил Миша… Однако уже было поздно… Девчонка взмахнула рукою и вскрикнула:
– Укусил, гад! Прям под лопатку! Рубаху прокусил… Бо-ольно. Надо бы жало вытащить… Да поглядеть. Поможешь, господин?
– Ну…
Михайла не успел произнести и слова, как его спутница уже оголила спину, задрав рубаху по самое некуда…
Обернулась, стрельнула золотисто-карим глазом:
– Ну? Есть там что? Потрогай… Ниже… да, да… Ой, вот здесь больно!
Никакого укуса, честно говоря, Миша и не заметил. Просто погладил девушке спинку, раз уж просила…
– Да ничего там нет!
– Это от твоих рук, господин… они такие ласковые… такие…
Их взгляды встретились… Юноша и дева поняли друг друга мгновенно, ведь хотели-то они сейчас одного – друг друга!
Внезапно вспыхнувшая страсть электрической искрой пронзила обоих… И вот уже губы слились в поцелуе – терпком и пряном, как запахи степных трав…
Лана так и осталась на четвереньках. Погладив нежную девичью спинку. Михайла стащил с половчанки порты, положил ладони на талию, Лана подалась назад и тихонько застонала.
А потом разлеглась в траве, усталая, но довольная… улыбнулась и вдруг прижалась ухом к земле, прислушалась…
– Кто-то скачет! – в голосе девушки прозвучала тревога.
Напарники быстро оделись, осторожно выглянули из травы, увидев подъезжающих к истукану всадников.
Их было двое – половцы, сыны степей. Верхом на приземистых лохматых лошадках, оба чем-то походили друг на друга: безбородые, с тонкими вислыми усиками, в одинаковых коричневатых кафтанах с желтой тесьмою, надетых поверх рубах и плотно облегающих торс. Из-под закатанных рукавов кафтанов виднелись длинные узкие рукава нижних рубах.
На обоих – войлочные остроконечные шапки с загнутыми вверх полями. Узкие порты – скорей, просто ноговицы – заправлены в высокие сапоги, прикрепленные к поясу узкими кожаными ремнями. Из оружия Миша заметил сабли, боевые топорики и притороченный к луке седла саадак с луком и стрелами.
– Что будем делать? – тихо спросила Лана.
– Брать!
– Двоих?
– Можно и одного… Поглядим, кто тут у них за старшего. Пока – тсс! Наблюдаем.
Между тем всадники озадаченно закружили вокруг каменной бабы, явно что-то высматривая… Ну ясно что. Послание. Знаки! Которых уже не было стараниями Миши и Ланы.
Вот один что-то повелительно бросил другому. Тот спешился, склонился… Обернулся и с обескураживающим видом развел руками.
– Пешего – уберешь, – шепотом приказал сотник. – Старшего возьму на себя.
Половчанка спокойно кивнула. Оба подползли к лошадям. Лана ловко вытащила из саадака лук и несколько стрел…
– Только обязательно попади! – вскочив в седло, напутствовал Миша.
Лана широко улыбнулась:
– Не беспокойся, господин сотник. С такого-то расстояния и ребенок не промажет.
– Ну, тогда давай… Хэй-я-а!
С диким выкриком сотник бросил коня в галоп, на ходу выхватывая меч. Главное было не дать врагам применить луки…
Завидев непонятно откуда взявшегося всадника, половцы переглянулись. Пеший тут же подбежал к коню, вскинул ногу в стремя…
Пущенная Ланой стрела с хищным посвистом впилась ему в спину! Бедолага вскрикнул, упал… Мохнатая лошадка жалобно заржала, убегая в степь.
– Молодец, девчонка! И-и-и… йе-х-ха!
Половец едва успел подставить саблю под мощный удар сотника. Хиленький клинок не выдержал – треснул, меч все же помассивнее, помощнее! Однако вражина тут же выхватил из-за пояса топорик и сразу нанес удар, целя нападавшему в лоб. Да не тут-то было! Миша тоже не лыком шит – увернулся, ударил мечом… мимо! Главное было сейчас не войти в ярость, чтобы случайно не убить… А то кого потом пытать прикажете? У мертвеца-то уже не спросишь.
Сотник обрушил на врага целую серия ударов, и в эту неудержимую разящую мельницу угодило древко топорика… Треснуло! Половец выхватил нож. О, это парень вовсе не собирался сдаваться, бился до последнего, как и подобает настоящему степному витязю!
Михайла взвил коня на дыбы, опрокидывая невзрачную лошадку… Сам тут же спрыгнул с коня, подбежал, ударил поверженного врага кулаком в челюсть…
– Ну… как-то так, – глядя на потерявшего сознание «языка», сотник подул на кулак – ушибся.
А между тем уже и Лана оказалась рядом, спешилась, принялась вязать супостата.
И тут вдруг вновь послышался стук копыт. Кто-то скакал… Еще двое!
Сорвав привешенный к луке седла арбалет, сотник прищурил глаза:
– Лана! Лук к бою.

Глава 3

Половецкие степи Дешт-и-Кыпчак, май – июнь 1129 года 

– Кажись, свои, господине, – упав в траву, Лана присмотрелась к всадникам и сняла с тетивы стрелу. – Ну да, свои. Наши. Сотник уже и сам опознал быстро приближающихся конных воинов – Ермил и Войша. Мудрено не узнать – оба приметные, Ермил – смуглявый, как грек, Добровоя же… Ладно, помолчим – ее красоту далеко не все понимали.
Придержав коня, Ермил осмотрелся и, приложив ладонь к губам, закрякал уткой.
– Кря-кря! – поднявшись на ноги, усмехнулся Михайла.
Свистом подозвав коня, сотник уселся в седло, то же самое сделала и половчанка – только куда быстрее, с непостижимой степной грацией и ловкостью.
Подбоченясь, сотник молча ожидал доклада. Связанный пленник, дожидаясь своего часа, валялся рядом, в кустах.
Войша и Ермил переглянулись и дружно вздохнули.
– Судя по вашему виду – хороших новостей нет, – негромко промолвил сотник.
– Какие там хорошие… – смуглый десятник махнул рукой. – Славку убили… Изяслава…
– Как?!
– С Трофимом они в «секрете» были…
– Ну, это я помню… – Михайла покусал губу и нервно дернул щекой.
– Трофим пошел на разведку – к дороге, ну, к колее, – пояснил юноша. – Ну, так он сказал. Изяслав остался у плоского камня – есть там такой, приметный. Вернулся Трофим – а Славка лежит… раздетый, мертвый!
Миша вскинул глаза:
– Что значит раздетый?
– Рубаху сняли, сапоги, пояс… – поспешно доложил десятник. Нож с собой забрали, арбалет… Степь – тут всякого народу полно… Напали, убили, ограбили. Ищи теперь!
– Думаешь – кто?
– Половцы или, скорее, бродники, – шмыгнув носом, Добровоя вступила в беседу. – Лихого народу в степи не меньше, чем в лесах! Славка же – воин не шибко опытный… был…
– Зато Трофим – опытный… – недобро прищурился сотник. – Что же не углядел? Да и сам Изяслав не просто воин, но – ратник! А тут – какие-то, прости Господи, бродники… Ограбили! Как его убили?
– Взяли на стрелу, потом добили ножом, – Ермил снова вздохнул. – Перерезали горло.
– И Славка вот так просто подставился? – с остервенением сплюнув в траву, Михайла с сомнением покачал головой и махнул плетью. – А поехали-ка! Посмотрим.

В бытность свою здесь  Михаил не раз уже осматривал места происшествия. Даже иногда составлял для себя протокол, чтоб потом было легче разобраться. Ключевых свидетелей тоже предпочитал допрашивать сам, словно самый дотошный следователь. Правда, сейчас не торопился – сначала нужно было осмотреть место, день-то кончался, скоро быстрые сумерки и всю степь окутает плотное покрывало ночи.
Низкое солнце висело в белесом небе оранжевым пыльным шаром. Где-то там – отсюда не видно – грозно шумел, грохотал порогами Днепр. Под копытами коней бескрайним океаном стелилась степь – без конца и без края. Седовато-синие, изумрудно-бирюзовые, серебристые травы – целый океан с разноцветными волнами, гонимыми налетевшим ветром.
– Вон – камень! – на скаку показал Ермил. – А вон и Трофим. Ему ждать приказано.
– Правильно приказали.
К месту происшествия сотника сопровождал Ермил, несмотря на молодость, старый и надежный товарищ. Девчонок – Добровою и Лану – Миша отправил на встречу с людьми Вельки – тех нужно был тоже привести к месту убийства и решить, где хоронить погибшего.
Сухо кивнув Трофиму, сотник спрыгнул с седла, бросив уздечку Ермилу. Ну, конечно же – убитого уже оттащили за камень, положили аккуратно…
– Ну, давай, показывай, где ты его обнаружил? – быстро распорядился Михайла.
Трофим выглядел неважно – бледный, с трясущимися руками… Аника-воин! Говорил тоже заикаясь – нервничал.
– Я эт-то… Отправился посмотреть колею… Ну, мало ли, кто там? Славка же дожидался здесь, у камня… Если встать – с него далеко видно!
– Почему вместе не поехали?
– Так это ж… я ж и говорю – он у камня остался… Хотел все осмотреть… А я был там, у колеи… – Трофим беспомощно развел руками.
– Ясно. Решили разделиться, чтоб побыстрей… – недобро прищурился сотник. – Так, где ты его нашел?
– Вот, – с готовностью указал парень. – Прямо у камня. Думаю, подкрались, пока он стоял, осматривался… Да стрелой! А потом навалились, да ножом и добили. Сапоги сняли, даже рубахой не побрезговали…
– А что ты думал? В степи все сгодится… – сотник оглянулся. – Как он лежал?
– Ну-у… – прикрыв глаза, ратник зачем-то посмотрел в небо. – На спине… Руки в стороны. В груди – в сердце – стрела торчала. И горло… да-а…
– Голова где была, ноги?
– Головой – к камню, а ноги… вот этак, в растопырку…
Какие следы можно увидеть в густой траве? Ну, только то, что примята… А кто примял? Люди это были, лошади – бог весть… Можно лишь только догадываться. Ну да, похоже, спешились, потом напали… Или – напал? Может, это один человек и был? Какой-нибудь пастух отстал от кочевья… Или убежавшую лошадь искал. Видит – мальчишка на камне… Легкая добыча! Прельстился… Стоп! Мальчишку-то лучше б не на стрелу – арканом! Чем худо – раб? Раб – это не труп, раба всегда продать можно! Как-то нелогично – стрелой… Если уж смогли подобраться незаметно, тогда только аркан! Накинули, утащили – делов-то для степняка! Прямо сказать – секундное дело. Почему же не сделали так? Либо парень их все же заметил, либо это – не степняки! Или да – один был, какой-нибудь пастушонок, решивший на халяву прибарахлиться. Почему бы и нет?
Слева послышались голоса – приехали все воины. Велимудра, девчонки… Ага, притихли… увидели убитого.
Столпились, поглядывают искоса, расспрашивают потихоньку Ермила…
– Ладно, вечером еще вызову, – махнув рукой, Михайла зашагал к трупу. Сразу, как подошел, цыкнул, словно рассерженный судмедэксперт:
– А ну, брысь все! Лана, останься.
Лана все же была девчонка степная, из половцев – может, подскажет чего?
– Поможешь осмотреть…
Стрелу из груди убитого уже выдернули – верно, убийцы, когда стаскивали рубаху, и аккуратно положили рядом. На горле бедолаги Славки запеклась темная, сгустившаяся уже, кровь.
– Стрела – половецкая, – с ходу определила девчонка. – Оперение – соколиное. Сокол халзан – птица степная, в лесах не живет.
Миша скривился – ну, хоть с этим определились. Значит, все-таки половцы?
– Что по убитому скажешь? Раны глянь…
Честно сказать, что-то подозрительное виделось сейчас Михайле: вся эта кровь… как-то неестественно, что ли…
Между тем Лана внимательно осмотрела труп, ничуть не хуже того самого опытного патологоанатома-судмедэксперта, что возник вдруг в Мишиной голове.
Осмотрела без всякой брезгливости, а когда обернулась – губки все же покривила:
– Его сначала по горлу. Потом – стрелой.
– Сначала – ножом по горлу, а потом уже – стрелой в сердце? – откровенно не понял сотник. – Как так?
– На горле крови куда больше, чем на груди – там и нет почти… – поясняя, Лана склонилась над телом, показала рукой.
Миша мрачно кивнул – все понятно… Непонятно только – кто и зачем?
– Подобрались-то совсем близко… А стрелой потом – зачем? Что же, выходит, стреляли-то уже в мертвого?
– Близко – да, – согласно кивнула половчанка. – А что стрела в мертвого… Может, какой обряд? Или наговор? Ну, чтоб мертвец не явился мстить!
– А так бывает? – сотник скептически хмыкнул.
– Конечно! – вполне серьезно ответила девушка. – Не так часто, но – случается.

Весь путь до лагеря воеводы Охрятьева Михайла держался чуть позади всех – рассуждал про себя, думал. Погибшего отрока дружно решили взять с собой, похоронить у реки – там уже намечалось небольшое кладбище. Движение воинской рати, естественно, не обошлось без случайных смертей: кто отравился, кто попал под шальную стрелу или нарвался в карауле на вражьи копья. Всякое случалось.
Ехали молча, невесело – Изяслава-Славку все в отряде любили. Продвигались не очень быстро – труп усадили на его же коня, привязали – Трофим молча потянулся с седла, взял узду…
«Ну, что скажете, сэр Майкл? Кажется, по поводу всяческих несуразностей вам ясно все объяснили. И не кто-нибудь, а человек, кочевую жизнь знающий не понаслышке. Наговор! Чтоб покойник не явился мстить. Чего ж тут неясного-то? Средневековые люди во все это дело очень даже верили, впрочем, и не только средневековые. 
И все же, все же…» 
Миша вспомнил Изяслава. Обаятельный мальчишка, почтительный, всегда с улыбкой… и вместе с тем – воин. Второй год в Младшей страже, а это что-нибудь да значит! Да без всяких там «что-нибудь». Очень даже значит. Изяслав был тренированный воин – никто к нему просто так незаметно подобраться не мог: ни «лешаки», ни половцы… тем более какие-то там «бродники» – сброд. Несение караульной службы строилось на армейском уставе – УГ и КС – и на многочисленных тренировках, между прочим – весьма жестких. Так что Славка только с виду казался милым и беззащитным подростком, на самом же деле это был воин, вполне сложившийся – ну, почти, – иных в поход и не брали.
«Тогда – как? Ладно стрелой – издалека, но ножом по горлу… Это ж надо близехонько подобраться – вплотную. Неслышно, змеей, проползти в траве, подняться на ноги… Да эти упражнения – снятие часовых – отрабатывали в поле не один десяток раз, может – и сотню! Каждый из Младшей стражи – каждый! – пробовал себя и в роли часового, и в роли нападающего, врага. И в том, и в другом случае как себя вести – четко знали. Вот и Славка-Изяслав – знал… Ну и как же тогда? 
А просто! Только – гнусно и мерзко… Славку убил кто-то знакомый, и знакомый – не шапочно, а хорошо! Трофим? Вряд ли – на него и подумают первым. Подумали уже… Да и Трофим в наряде старший, прекрасно понимает, что за гибель подчиненного придется отвечать, и отвечать жизнью. Мог, конечно, если уж сильно припекло, но… маловероятно. Повздорили-поспорили? Тогда вероятней бы – драка. Сначала – какие-то повреждения – ссадины, синяки, а потом, возможно, и нож. Только не по горлу, а в сердце. Нет, вряд ли тут ссора… Да и стрелу это никак не объясняет. 
Хорошо, сэр Майкл, давайте посмотрим с другой стороны. Допустим, Трофим ни при чем. Мысленно его уберем и поставим другого. Кого-то знакомого! Из рати, из купцов, из беглых… Тот, кто мог подойти близко, поговорить “за жизнь”, а потом – ножом по горлу? Однако для этого нужны веские основания! Такие, за которые можно и нужно отнять чужую жизнь! Что это за основания? Что за знакомый? 
Бред! А вдруг – не бред? Вдруг это кто-то из людей вдовы Брячилавы, ушедших вместе с Кочубаром-волхвом. Лжеволхвом… Они же уже убили гулящих девушек… если это – они. 
Ох, сэр Майкл, сэр Майкл! На кофейной гуще гадаете. Все же признайте – ни в том, ни в этом случае существенных доказательств нет. Вообще никаких нет – одни ваши догадки! А догадки к делу не пришьешь… Это если есть дело. А если дела нет, то и догадки имеют право на существование! К делу их – да, не пришьешь, но в голове держать нужно. 
А так – да, сэр Майкл! Может, вы вообще зря здесь тень на плетень наводите? Может, гораздо проще все? Так, как считают все… Убийцы – грабители. Половцы, бродники… 
Вот только как подобрались? Что ж, придется пока записать в загадки». 

* * *

Пленник под пытками умер. Тот самый половец, взятый Михаилом и Ланой. Еще молодой – лет двадцати – гордый, он сразу же был доставлен к воеводе для вдумчивой беседы. Однако беседовать не захотел, лишь презрительно щурился, а подошедшему палачу-кату плюнул в лицо и громко захохотал. Так, со смехом, и умер. На двадцать пятом ударе… Многие и пятнадцати не выдерживают, визжат, корчатся и признаются в самых страшных грехах. Этот же не визжал – смеялся! Только глаза побелели от боли…
Умер как истинный воин… Охрятьев велел похоронить половца с честью, но в тайности, палачу же самому пришлось лечь под плеть. Десять ударов! Чтоб впредь знал меру.
– Жаль, что так… – встретившись с воеводой в шатре, сотник с сожалением покачал головою.
Федор Анисимович пригладил бороду:
– И мне жаль. Палача хотел было приказать казнить… Но раздумал. Ну не рассчитал, с кем не бывает?
Молодой ведь еще… А другого ката я где возьму? Этот ведь – с охоткой!
С охоткой… Миша досадливо хмыкнул и даже хотел было сплюнуть, да постеснялся в воеводском-то шатре. Лишь рукой махнул:
– Ох, не для того ж мы его ловили… Выходит, зря все!
– Как знать, как знать, – хитро прищурился воевода. – Они ведь с напарником вполне могли и не знать, кто там писульки на идоле оставляет… Просто приехали глянуть, а тут – вы…
Михайла ничего на это не ответил, лишь склонил голову набок, испытующе посматривая на собеседника. Ушлый Охрятьев явно что-то придумал, иначе б не вел себя так вот спокойно и не вызвал бы одного Мишу – вместе бы всех собрал для совета.
– Я вот думаю, соглядатаи-то половецкие о пленнике знают… Не могут не знать.
– Да все обсуждают! – развел руками сотник. – Вот вам и весь секрет! Надо бы слухи те пресечь, но…
– Пусть обсуждают, – Федор Анисимович неожиданно улыбнулся в бороду. – То я слух тот пустить велел. Пущай соглядатаи поволнуются!
– Ага… – несколько выбитый из колеи загадочным убийством юного Изяслава, сотник наконец уловил, что именно придумал Охрятьев, и в который раз уже подивился мудрости воеводы. Ну а что же? Умные-то люди во все времена жили. Правда, и самодуров во все эпохи хватало, слава богу, хоть Федор Анисимович к таковым не относился. И других умников чуял и привечал! Вот как Лисовина…
Что же касаемо слухов… То еще там, в той своей жизни Михаил Андреевич Ратников проучился заочно на факультете управления и даже вполне самостоятельно – не как некоторые – написал реферат «Слухи как объективный атрибут межличностных коммуникаций». Эти его знания весьма пригодились в Ратном, особенно когда стал сотником, обзаведясь ушлым секретарем и «шустрыми» девчонками, специально для распускания нужных слухов.
– Согладатаи ведь не знают, что нам пленник наболтал, – пояснил воевода. – Вот и мучаются от незнания, и чем-нибудь обязательно себя выдадут. Мои люди средь бродников есть.
– Возможно, и так… Но не обязательно! – согласно кивнув, тут же возразил сотник. И далее разразился умной научной тирадой: – Это раньше дефицит информации принято было считать основной причиной зарождения слухов. Однако последние исследования социологов показали, что это не совсем так. Возникновение слухов обусловлено целой совокупностью фактов, как субъективных – зависящих от нас, так и объективных – от нас не зависящих. Сюда относится низкий уровень жизни, опять же – низкий культурный уровень, образованность ниже плинтуса, ну и соответствующая среда – круг общения, где мы как раз и можем посеять нужную нам информацию… Ой!
«Профессорская» борода воеводы сбила Михаила с толку – вот парень и начал выражать свои мысли соответственно – абсолютно непонятно средневековым людям!
Впрочем, сейчас он явно недооценил своего командира.
– Вот о том же я тебе и толкую! – выслушав, расхохотался Охрятьев. – Нужное нам мы и посеем. Среди бродников, да… Сейчас вот только определим, что именно. Согласен?
– Конечно, господин…
– Только, Миша… – Федор Анисимович хмыкнул и скривился. – Ты это… больше ромейских слов-то не употребляй, у нас, чай, и свои словеса найдутся. Я-то тебя понял, а остальные на совете чего скажут?

Уже к вечеру основная цель воеводы и сотника была воплощена в жизнь! Внедренные к бродникам люди просто подбросили нужную информацию… У костров, на водопое, в походных шатрах и палатках живо обсуждали последние новости. Ну, а что тут было еще обсуждать? Степь да степь кругом – красиво, но неимоверно скучно.
Говорили, что у каменной бабы был схвачен половецкий шпион, который под пыткой выдал своих сообщников в лагере русской рати и обещался их показать. Многие, правда, конкретизировали: не шпион, а шпионы, не поймали, а сами сдались, и не под пыткой – а доброхотства ради… или за мзду.
Весь вечер лагерь бурлил, особенно – так сказать, иррегулярные войска – бродники… А вечером усиленные караулы у брода через речку Колчан перехватили двоих… Оба, как только ката с плетью увидели, сразу и «раскололись», «поплыли», признавшись во всем… Как в отравлении лошадей, так и в том, что постоянно имели связь с кочующими рядом врагами, снабжая их ценными сведениями относительно княжеского войска. Увы, больше ничего полезного соглядатаи своим хозяевам сообщить не могли – ратные планы им были неизвестны, не того полета люди, одно слово – сброд…

* * *

После вынужденного убийства своего прихлебателя Карася Нудыгина унот Неждан Лыко вел себя спокойно и тихо. Все приказания десятников исполнял точно и беспрекословно, даже нового «каптерщика» – Трофима Нехлюдова – слушался и во всем ему помогал, тем более что Трофим слыл парнем честным и вообще – за правду борцом. Правда, после гибели юного Славки положение Трофима несколько ухудшилось, да и авторитет его померк – недоглядел за напарником! Правда, с хозяйственной должности его не сняли, ограничились беседой и устным взысканием. Ну, убили Изяслава… Так на то он и военный поход – всякое может случиться!
Многие в отряде Михайлы даже считали, что Нехлюдова отчитали зря – не виноват он! За каждым ведь не приглядишь, да и погибший – не дите малое, а воин, унот второго года обучения! Почти что урядник уже… был бы наверняка.

Воевода Охрятьев велел разбить лагерь на берегу речки Колчан, на всякий случай подальше от брода. Все, как положено по римской военной науке, кою Федор Анисимович изучал с младых лет самолично, по книжкам. Палатки и шатры не абы как, а ровненько, в линию – по улицам, по отрядам. Воеводский шатер – на главной «площади» – форуме. Тут же, рядом – хоругви полка, вышитые золотом знамена с изображением Николая Чудотворца и Богоматери. Рвы, правда, не рыли и частокол не ставили – встали-то на день, от силы – на два. Потом дальше – в путь! Лишь обозные телеги поставили в круг – вместо ограды, да выставили надежную стражу.
У ратников Михайлы Лисовина обоза с собою не имелось, но пару телег им все же выделили – для скарба и будущих трофеев. Потому и дежурство по обозу ратнинцы тоже несли наравне со всеми. Нынче же очередь вышла Неждану. Не первый раз уже…
Да обозники на него не нарадовались! Все знал-умел парень. И как колесо починить, и как оси смазывать, насчет упряжи смыслил, даже ковать немного умел. Не парень – золото! Начальник обоза Космата Нерядин, дотошный такой, домовитый рядович, всерьез обещался похлопотать перед воеводой о предоставлении «рукастому» воину хоть какой-нибудь награды – серебришка там или чего еще.
– А ты сам-то что больше хотел бы, Неждане? – шутили обозные мужики. – Серебришка или, там, паволоки, парча разная.
– Девку половецкую, – невольно вспомнив Лану, хмыкнул Неждан.
Обозники грохнули хохотом:
– Лучше серебришко возьми. А девку и сам в походе добудешь.
Где-то рядом, в камышах, вдруг закрякала утка. Никто и внимания не обратил – много их тут нынче, уток и всякой прочей дичи. Весна! Самое время. Вот только крякнула-то утка как-то странновато: три раза подряд – кря-кря-кря… потом затихла малость и снова – кря-кря-кря…
Один лишь Неждан прислушался – махнул рукою…
– А ну вас! Пойду-ка пройдусь у телег, оси гляну. Ведерко-то с дегтем где?
– А эвон, под возом, рядом. Потом поснедаешь с нами? Гусь нынче у нас! И куропатки.
– Отчего б и не поснедать? Тем более коли цельный гусь!
Уже уходя, парень вдруг замедлил шаг, обернулся:
– Эй, старшой! Нынче тайное слово какое? А то еще стрелой приветят…
– Подойди, – хмыкнул Космата. Шепну на ухо… На всю-то степь не орать же.
Вот так вот спокойно, с бадейкой березового дегтя, и вышел Неждан Лыко за пределы лагеря да пошел себе спокойно вдоль телег. Раз только и окликнули:
– Стой, кто идет?
– Овруч!
– Переяславль. Проходь… И все ж зачем?
– Телеги смазать – не видишь, что ли?
– Понятно… То-то и чую – дегтем смердит на версту…
– Так уж и на версту?
– Да ла-адно…
Вот снова три раза подряд крякнула утка. Совсем рядом, у реки… Туда, в камыши, Неждан и спустился, сорвал рогоз – в бадейке деготь помешал…
– Здрав будь, Неждане.
Парень резко обернулся:
– И ты…
На встречу явился сам Кочубар, стало быть, дело предстояло по-настоящему важное, и от этого отчего-то Неждану вдруг сделалось как-то неловко, что-то засвербило в душе. Нет, ни сотника, ни кого-то из его людей парню было не жалко – все одно они его и в грош не ставили, даже вон с должностью «прокатили», так что сгинут – и пес-то с ними, что уж тут говорить! Всю жизнь ему, Неждану, завидовали, насмехались за глаза да по мелочи пакостили. Вот и пусть теперь…
Жалко было других – обозных! Вот с ними-то парень за последнее время сошелся – роднее родных. Там его привечали, ценили и сам старшой – рядович Космата Нерядин – хвалил.
Вот и решил про себя Неждан: коли про обозных у переветников речь пойдет – ничего не делать! Не исполнять! Мол, пытался – не вышло, и все.
– Ты что так зыркаешь-то, друже? Али встрече нашей не рад?
Фальшивый волхв Кочубар выглядел сейчас не так, как тогда, в корчме. И перстней на пальцах нет, и одет почти что в лохмотья, да и борода вся свалялась… Однако пояс наборный, а на поясе том – половецкая сабля и нож. Бродник! Ищет, к кому бы в войско наняться – таких много бродило в то время по степи.
– Рад… как не рад… – Неждан поспешно улыбнулся, только улыбка-то вышла совсем неискренней.
И лжеволхв это заметил. Усмехнулся:
– Слушай, друг. Знай – нам до половцев дела нету! Разобьют их вежи, пограбят – туда и дорога. Может, и нам что перепадет… У нас другая забота. Какая – ты ведаешь. Вот и слушай приказ… Не исполнишь – опять же, знаешь, что с тобой будет… Опять же – не дурак… Да не журись! – Кочубар негромко рассмеялся и подмигнул. – Славно все будет! Все по-нашему сладится. Домой вернешься героем и не с пустыми руками. Да землицу сорок получишь… Боярином, правда, не станешь… Но служилый человек, гридь княжий – тоже, знаешь ли, неплохо звучит! Помни всегда, друже Неждан, будешь нам верен, землицу свою поимеешь – две-три деревеньки, холопы, челядь всякая… Сам своеземцем станешь, хозяином! Не как сейчас… Что смотришь? В том чем угодно поклянусь! Понял? Ну, вот и славненько… А теперь слушай да на ус мотай.

* * *

Лана вела себя как обычно. Глазки сотнику не строила и особого к себе отношения не искала. Да что такого и случилось-то? Подумаешь… На то она и бывшая наложница, раба… Захотели – сладили, не захотели б – ничего бы и не было. И что?
Так считала половчанка. Для нее ничего такого-этакого не случилось. А вот Михайла иначе все это воспринимал. Как-то стыдно ему стало – перед сами собой, перед Юлькой… Но, с другой стороны, а чего стыдиться-то? Лана ведь не походно-полевая жена, а бывшая рабыня-наложница. По языческим-то законам секс с наложницей вообще изменой не считался! Правда, вот христианство считало иначе… Ну, так там и вообще почти на весь секс – табу. Грех – одно слово.
Грех Миша замолил, по крайней мере – пытался, честно молитвы читал да по утрам бил поклоны. Правда, чувствовал – как-то неискренне это все идет, не от сердца, а, скорее, от глупо растревоженной совести. Да и какая искренняя вера могла быть у советского человека, воспитанного пионерией-комсомолией в суровом антирелигиозно-атеистическом духе?
Тем не менее Миша все же верил… Благодаря тем священникам, которых встретил уже здесь, в этом мире…
– Господин сотник! Господине! – отвлекая Михайлу от мыслей, ворвался в шатер воеводский посланец: – Тревога, сотник! Половцы лавой идут. Наконец-то! Собираем на битву рать. – Сказал – и тотчас же запели трубы…

Откуда придут половцы – знали. И сколько их – тоже имели представление. Конджак-хан, правая рука Боняка вел свой курень на «проклятых урусутов». Решил напасть первым, ринулся в атаку, собачий хвост? Ну иди, иди… Туда, где тебя давно уже ждут!
Снова завыли трубы, зарокотали боевые барабаны, поползли вверх по шестам разноцветные сигнальные прапорцы-флажки.
Войско выходило, строилось. Здесь же, на берегу реки, на широком бескрайнем поле, выстраивались ровными квадратиками-каре пешие воины. Выставили вперед большие червленые щиты, ощетинились копьями… Тускло блестели кольчуги и шлемы, налетевший из степи ветер развевал разноцветные хоругви и плащи.
Между каре расположились в засаде стрелки – арбалетчики, лучники, в их числе почти все люди Михайлы. Встала по флангам тяжелая конница – кольчуги до пят, шлемы с бармицами и личинами, длинные копья, мечи, палицы… Страшная, неудержимая сила! Коли достанут – живым не уйти врагу!
А враг уже показался! Завыли, заулюлюкали, выскочили, казалось, прямо из высокой степной травы! Выскочили, помчались неудержимой лавою, тьмой – прямо на пешие русские рати!
Тучи стрел взметнулись в воздух… Уткнулись в выставленные щиты, на излете не пробили кольчуги… Впрочем, кое-кому все же не повезло…
Как действовали кочевники – всем было ясно. Вроде, казалось бы, сейчас налетят – сшибутся… Ан нет! Ставка делалась именно на дальний бой. На множество стрел, на скаку выпускаемых из мощного лука. Словно пулеметы работали…
Вот конная лава, улюлюкая, казалось, достигла ратей, и тут же повернула влево, понеслась вдоль строя – на расстоянии, вновь осыпая стрелами…
Пронесшись ураганом, ускакали… Многих выбили из седла арбалетчики, но вот сейчас развернутся – и снова…
– Вперед! – погладив гриву коня, скомандовал воевода.
Взвились сигнальные флажки. Запели трубы…
Случилось небывалое! Пехота – жалкие пешцы! – пришла в движение, быстрым шагом двинувшись наперерез конной половецкий лаве… Такого еще не видели в степи!
Щурился хан Конджак, почесывая рыжеватую бородку. Урусуты сошли с ума? Сами подставляют себя, сами идут в ловушку!
Так подумал хан… и тут же скривился от ярости и гнева – от внезапно пришедшей в голову мысли. Обернулся к посыльным:
– Остановить! Живо! Э-эй…
Грянули барабаны и бубны – стой!
Куда там! Разве услышишь? Да разве можно остановить неудержимую лаву? Поймать уже выпущенную стрелу?
Поздно, братцы! Поздно!
Вернувшаяся на новый обстрел вражья конница нарвалась на копья русских каре!
Падая, ржали кони… Летели меткие стрелы арбалетчиков. А вот и вступила в бой конная тяжелая рать! Ударила в копья – сметая все на своем пути! Расправившись с легкой конницей, вылетела на простор…
Вот тут-то и появился достойный соперник – закованные в железо тяжелые всадники Конджака. Гвардия!
Приподняв забрало-личину, сотник оглянулся на своих:
– Ну, парни… Постоим за Русь-матушку!
– Постоим!!!
Здоровяк Авраамий, Ермил, Узвар, еще четверо рослых воинов. Остальные – в пехоте, с арбалетами. Ими командовала Велька…
– Ну, братцы… Вперед!
Рявкнули трубы. Дернулись, вздрогнули копья. Грозно склонились шлемы. Две закованные в железо рати помчались, ринулись друг на друга… Звенели кольчуги. Дрожала земля. Летела из-под копыт трава пополам с пылью.
И вот – сшиблись! Грохот. Треск ломающихся копий. Крики и стоны… Глухой стук палиц и звон мечей…
Бросив обломок копья, Михаил мельком взглянул на выбитого из седла вражину и выхватил шестопер. Ударил ближайшего воина прямо по шлему – в лоб, оглушил… И еще раз ударил, так, что бедолага, выпустив саблю, повалился на гриву коня.
Все длилось быстро, очень быстро – не прошло и двадцати минут после начала битвы, как половцы уже были опрокинуты, мало того – бежали, точнее сказать, мчались к себе в степь без оглядки!
Легкая конница русских тотчас же бросилась в преследование. Тяжелая конница сразу же направилась наперерез кочевью – вежам! Степные пути-дорожки уже были известны. Правда, не все…

Справившись с врагом, Михайла обернулся – показалось, кто-то кричал… Хотя тут сейчас все кричали, одни – от радости, другие – половцы! – от отчаяния и лютой бессильной злобы.
Нет, не показалось! Опустив окровавленный меч, верхом на вороном жеребце к сотнику подъехал Неждан Лыко – в длинной кольчуге, в стальных поножах с наручами, с большим щитом. Точно так же выглядел сейчас и сам сотник – тяжеловооруженный конный воин… рыцарь, катафрактарий… Только у Неждана шлем был без личины – лишь с кольчужной сеткой – бармицей.
Они здорово сегодня бились, все юные «рыцари» ратного, уже не младые отроки, или, как их называли – «детские», но вьюноши, могучие и свирепые мужи! Все молодцы, как на подбор – статные, осанистые: Неждан, Трофим, Авраамий, с ним еще двое силачей – Здемысл с Узваром, ну и сам сотник! Истинная «кованая рать», пусть и небольшая. Все остальные, кто помоложе, да в силу еще не вошел – в стрелках, арбалетчиках. Девчонки – тоже.
– Здемысла убили, – вздохнув, сообщил Неждан. – Шальная стрела… Узвар тяжко ранен. Палицей в висок… Вряд ли выживет…
– Плохо!
– Еще хуже, господине! – парень прищурился. – Рыжего нашего на аркане в полон уволокли!
– Как уволокли? – ахнул Михайла.
– Только что… Я видел – куда. Прошу разрешения на выручку, господин сотник!
Неждан поворотил коня, оглянулся:
– Ну как? Скачу?
– Постой! Я с тобой. Живо! Здесь-то похоже, все уже кончилось.
Гремя кольчугами, ратники ринулись в погоню. Завидев невдалеке своих лихих стрелков – Лану и Добровою, Миша на ходу скинул щит, чтоб не мешал погоне. То же самое сделал и Неждан Лыко…
Пронеслись, перескакивая через трупы павших. Сотник лишь успел махнуть на скаку рукой да крикнуть:
– Я за Велькой! Старший – Ермил.
Что уж там девы покричали в ответ, сотник уже не слышал – несся так, что воздух свистел в ушах.
Так вот минут двадцать и проскакали…
– Вон они, вон! – вдруг прокричал Неждан, выбросив вперед руку в кольчужной перчатке. – Вон в той балке!
Михаил пустил коня в галоп…
А что случилось дальше – так и не понял! Просто лошадь споткнулась вдруг на полном ходу, на ровном месте! То ли нарвалась на стрелу, то ли ногу подвернула… А может, кто-то натянул тонкую железную проволоку. Как знал… Вон ведь – в траве блеснула…
Из балки тотчас же выскочили враги, подскочили к вылетевшему из седла сотнику…
– Жив! – один из вражин поднял голову – Неждан узнал Кочубара. – Удачи, друже. Славно ты все спроворил. Прямо сейчас богатым стал! Ладно… Увидимся.
Век бы не видеть! Ни тебя, ни дружков твоих. Сплюнув, скривился Неждан…
Лжеволхв словно спохватился – сунул руку за пояс, вытащил небольшой мешочек:
– На-ко, друже, лови!
Бросил…
Неждан попытался поймать – не вышло. Неловко как-то в рукавице-то кольчужной! Упал мешочек в траву… Пришлось спешиться, поднять… Ну и не удержался парень, развязал – глянул…
Ударило по глазам ярким солнцем – больно смотреть!
Неужто – злато?
– Золото, золото, – вскочив в седло, с усмешкой выкрикнул Кочубар. – Настоящие византийские солиды. Я ж тебя не обманывал, друг! Ты уже богат, а скоро станешь и знатен… Ну, будь здрав!
Уехали злодеи. Ускакали. Плененного сотника с собой увезли, а коня – забили. Ногу сломал конь-то – так чтоб не мучился. Добрые…

Уж, конечно, рыжий Велимудр-Велька ни в какую засаду не попадал – просто Трофим, подскочив к стрелкам, увлек парня в лихую погоню – девчонок выручать… А девчонки-то рядом были, никто их на аркане в полон не тащил, да уже и не нападал даже. Просто битва – неразбериха. Так бывает, когда и рядом стоящего не развидишь, да.
Правда, зря не наездились – пленника приволокли! И то – дело.
– О, а ты уж и здесь! – вернувшись, Неждан Лыко взглянул на рыжего и покачал головой. – То-то мы никого не догнали…
Велька вскинул глаза:
– А господин сотник-то где?
– К воеводе поехал, – спешившись, обстоятельно доложил Неждан. – Да! На пути его еще кто-то перехватил… Трое всадников, из наших. Кто – не знаю. Куда-то на поле показывали, видать, звали…
– Так он с ними? Лыко пожал плечами:
– Говорю ж, не видал. Господин сотник мне рукой только махнул – поезжай, мол. Я и поехал.
Ну что ж – бывает.
Правда, когда сотник не вернулся к своим даже к вечеру – забеспокоились. Обшарили с факелами все поле, поглядели и у реки, и за рекой – нет Михайлы Лисовина, словно под землю провалился!
Нет среди павших, нет и среди раненых, среди живых – тоже нет.
– Может, в полон захватили? – вслух предположил Ермил. – Эх, знать бы наверняка… А так как искать? Степь большая…
– Степь-то большая… – юная половчанка Лана задумчиво покусала губу и сверкнула глазами. – Только кочевий в ней – на одной руке пальцами перечесть. И водопоев, родников – тоже не так уж и много. И все – известны.
Велька тут же встрепенулся, тряхнул вихрами:
– Так ты предлагаешь…
– Да. Просто поспрашивать.
– Легко сказать! – махнул рукой рыжий. – Нам ведь никто ничего не скажет. Разве что пытать…
Лана прикрыла глаза:
– Вам не скажут, да…
– Я с тобой пойду! – сразу же все поняла Добровоя. – Говорят, я на степнячку похожа… И на нурманку тож, ясен пень. А речь половецкую я немножко знаю.
– Вдвоем – это славно, – быстро согласилась Лана. – Вдвоем веселее. Да и успеем больше. Сегодня же поскачем к Горячему ключу! Прямо сейчас.
Войша обрадованно подскочила:
– Правильно! А чего ждать-то?
– Горячий ключ – что это? – с любопытством поинтересовался Ермил.
– Источник у каменной бабы…
– Да в степи этих баб…
– Нет, та – особая. Самая древняя, – половчанка пояснила с кроткой улыбкой. – А источник – он и не горячий вовсе, только так прозван… Не ведаю почему. То шаманы знают, вернее – шаманки. Когда-то они приносили там жертвы Умай, великой Матери-земле. С тех пор на Горячий ключ только женщины ездят. Мужчинам – нельзя.
– Так ты там раньше была? – снова спросил Ермил. Девчонка дернула шеей:
– Нет. Только слышала. Но дорогу найду – можете не сомневаться.
– И все же мы вас проводим!
– Хорошо…

* * *

Михайла очнулся от яркого света. Солнце било в глаза так, что пришлось сильно прищуриться… А еще хорошо бы оглядеться, попытаться подвигаться, определить, где он и что с ним?
Склонив голову набок, сотник с полминуты любовался качающейся травой. Поближе – зеленой, с разноцветными вкраплениями цветов, чуть дальше – серебристо-седой, а совсем далеко-далеко, у самого горизонта – голубовато-дымчатой, этаким колыхающимся травяным океаном.
Сильно болела голова, видать, при падении все же ушибся. Хорошо хоть, шею не сломал – при падении с лошади на полном скаку такое очень даже возможно. Руки и ноги вроде бы целы, по крайней мере – ощущаются, но вот пошевелить ими почему-то невозможно…
Хм… Почему-то? Да связаны же! И связаны надежно – ременным арканом. Что же касаемо мелькавшей перед глазами травы вперемешку с цветами – сотника куда-то везли. Везли на телеге… как-то волнообразно везли, с перекатами, с жутким скрипом и сильной тряской. Высоковато для обычной телеги…
Черт побери – арба! Одноосная арба с большими сплошными колесами, запряженная парой волов! Впереди – погонщик, позади… никого, что ли? Ага! Тут вот еще и всадники нарисовались – сыны степей! Одеты вполне по-степному: узкие приталенные кафтаны с широкими полами – удобно для всадника! – запахивающиеся налево и по поясу перекрытые чем-то вроде шерстяной юбки. Говорят, при долгой езде эта юбка хорошо греет поясницу. Кафтаны – синие, с желтыми галунами, высокие сапоги с ремнями к поясу, остроконечные, с отогнутыми полями, шапки. Лица… Один вон скуластый, бронзоволицый, с узкими щелочками-глазами, зато двое других – молодые – вполне себе европеоиды, светлоглазые, один – русый, второй – шатен. Безусые еще. Безбородые. Юноши. А тот, скуластый, похоже – старший. Вон как поглядывает, вон как косит глазом! Брюнет. Небольшая бородка, жиденькие усы. И усмешка такая, очень нехорошая, презрительная. И камчой так по попоне похлестывает слегка… То ли нервничает, то ли лошадь бодрит.
– Очнулся, урус? – подъехав ближе, ухмыльнулся скуластый. – Ты теперь мой пленник, коназ!
– Якши, – Миша повел плечом, вернее – попытался. – Я, конечно, не князь, но – сотник. А ты кто такой?
– Меня зовут Арчигул-оба! – приосанился в седле половец. – И я подарю тебя моему хану!
– Якши, – снова кивнул сотник, словно бы полностью соглашаясь с пленением и принимая все повороты злодейки-судьбы.
Чистая психология! В беспомощном положении надо вести себя покладисто и быть готовым к тому, что ситуация изменится в любой момент! На прямо противоположную, случаев подобных – масса.
– А ты мне нравишься, урус, – снова усмехнулся скуластый. Арчигул-оба… «Оба» – начальник кочевья. Нечто вроде колхозного бригадира. Или даже – зампредседателя.
Ради установления добрых отношений Михаил тоже хотел было высказать «бригадиру» какой-нибудь комплимент, да так и не придумал. Не успел.
– Говоришь, не коназ… сотник?
– Ну да…
– Коназ, коназ… Э, Кызыл? Ий-эх!!! – зло щурясь, Арчигул-оба внезапно подозвал к себе одного из парней и, недолго думая, принялся охаживать его камчой! Бил, куда придется – по лицу, по рукам, по спине… Бил да приговаривал:
– Коназ? Коназ? Сотник!
Ну, в общем, понятно… Гневался, что вместо князя получил в пленники всего лишь сотника.
Михайла покусал губы. Значит, что же выходило – его взяли эти вот юнцы?
– Йэх! – махнув рукой, «бригадир» сунул окровавленную плетку за пояс и, прогнав незадачливого парня, задумчиво посмотрел на пленника. – Кызыл два по дэсять златников за тебя отдал. Два по дэсять! А ты не коназ…
– Ну, уж извиняй… Кстати, а кому отдали? Может, я их знаю? Может, они обманщики?
– Может, и знаешь, – вздохнув, с неожиданной философичностью в голосе отозвался Арчигул-оба. – Да, верно – обманщики… Бродники-урусы, что с таких взять?
Ага… Миша покусал губы. Значит, вот оно что! Свои же и предали! Впрочем, какие ж бродники свои? Они тем свои, кто больше заплатит, одно слово – сброд. И самое мерзкое – Неждан Лыко с ними заодно, похоже…

* * *

На Горячий ключ девушки съездили не зря – вызнали все, что надо. О том, что Арчигул-оба из кочевья старого Каймака подарил Конджак-хану пленного урусутского князя, судачило уже полстепи. Еще бы – князь! Вот и степные девчонки у Горячего ключа говорили об этом, правда, мало что знали наверняка, скорей – просто пересказывали слухи. Как ведь в степи случается – один пастух из одного кочевья, другой – с соседнего. Встретились, языками зацепились – вот и слухи пошли. От кибитки к кибитке, разрастаясь, делаясь все причудливее – да и какой же рассказчик хоть чуть-чуть да не приврет? Только самый плохой, неумелый… В степи все рассказчики хорошими были!
– Князя того, говорят, Арчигул у бродников выкупил – целый табун отдал! – вернувшись, поясняла Лана. – А пленника потом на веревке хану своему привел, Конджаку. За что Конджак Арчигулу кочевье пожаловал до самого моря! А князь тот, говорят, из самого Киева! За него выкуп хороший дадут и все богатство вернут, что в вежах после битвы недавней взяли.
– Да уж, – покачал головой Ермил. – Слухи один веселее другого. Надо же – самого князя киевского пленили! Это Мстислава, что ль? Ну, точно – наш это сотник, не князь! Случайно попал в передрягу… Конджак этот далеко кочует?
– Рядом. Два дня пути, – Лана рассеянно посмотрела куда-то вдаль и прищурилась. – Если идти – нам с Войшей надо. Или мне одной. Мужчин убьют сразу. Время такое, военное… Страшно всем. А мы вызнаем и все сладим…
– Да как вы сладите-то? – волнуясь, вскочил на ноги Велька. – Ну ладно… Мы ж тогда рядом будем. Если что – скачите…
Горел костер, швырял в небо искры. Небольшой – угасал уже. В степи топливо найти сложно…

Ермил покусал губу:
– Федору Анисимовичу, воеводе, так и доложу. Мол, посылаю отрядец на поиски. Коли жив господин сотник – найдем и выручим!
– Да жив! – наперебой закричали отроки.
– Жизни не пожалеем!
– Найдем!
Так вот Ермил и доложил, на что получил полное одобрение. Еще и войском воевода обещался помочь: мол, ежели что – все кочевье разорим, но Михайлу-сотника выручим!
Славно! Только вот – сначала найти надо…
Поисками, как и решили, занялись девушки. С разрешения воеводы выбрали в захваченных кибитках кое-что для маскировки. Одежку половецкую, бубен, домру, свирель…
– В степи праздники нередки, – переодеваясь, пояснила Лана. – А музыкантов да танцорок всякий жалует. Без них – без нас! – на пиру скучно.
Добровоя быстро освоила бубен и свирель, Лана же немножко играла на домре. Что же касаемо одежды – из того, что было, выбрали самую дорогую, самую яркую. Ярко-голубой у Ланы и ярко-зеленый у Добровои кафтаны из аксамита с округлым воротом и коротким рукавом. По низу, по полам, плечам, рукавам и вороту кафтаны были расшиты дорогой тесьмой золотистого шелка. Под кафтанами – белые нижние рубахи с вышивкой, узкие штаны, или, лучше сказать, ноговицы, называемые «шим», на Руси же их обзывали – срамными.
Высокие сапоги с мысом крепились к поясу ремнем с изящной золотой пряжкой. Кроме того, на пояса подвесили гребни, зеркальца, сумочки…
Сложнее всего было с прическами – их девушки делали старательно и долго, хорошо, Лана знала – как.
– Без причесок нас за беглых рабынь примут, – со знанием дела заявила половчанка. – А про одежу скажут – украли.
Волосы тщательно заплели в косички с яркими разноцветными ленточками, перевили серебряными цепочками, прикрепили кольца, поверх надели небольшие плоские шапочки с цепочками, спускающимися по щекам к ушам, сзади же затылок прикрывался небольшой лопастью и перехватывался лентой.
Прямо с утра собираться начали – так вот до обеда и провозились, только-только успели!
Это они еще не набелились, не нарумянились! Сказали – это все потом, а то по дороге ветер все собьет, сдует. Но и так, что и говорить – впечатляло!
Ермил как глянул на Войшу, так и присел.
– Ты и нурманкой – ровно княжна, но и половчанкой – тоже! Не знаю, что и краше.
– Да ну тебя…
Девчонка зарделась, опустила глаза, поколупав ногтем висевший на поясе бубен…
– Ах, песен-то не выучили! – спохватилась Лана. Войша покраснела еще больше да честно призналась, что поет-то не очень…
– Да петь я и сама могу, – поправив прическу, засмеялась половчанка. – Ты в бубен только бей да приплясывай! Умеешь?
– Ну, ясен пень… Попробую.
Так вот и поехали, не забыв вплести лошадям в гривы яркие шелковые ленты. На следующий день девчонки простились с сопровождающими – Ермилом, Глуздом и прочими… Те ждать остались в приметной балке – мало ли что?
– Сначала вдоль реки, после каменной бабы – навстречу солнцу, – Лана на ходу прикидывала маршрут. – Думаю, к вечеру уже будем в кочевье. А может, и раньше. Вдруг да Конджак-хан нам навстречу кибитки пустит? Ему ведь все равно.
Так и ехали, пустив коней рядом. Лана затянула какую-то длинную заунывную песню, подыгрывая себе на домре, Войша же время от времени ритмично била в бубен, распугивая куропаток и сусликов. Потом завели песню повеселее, как пояснила половчанка, про какого-то древнего степного богатыря. Состояла она всего из двух слов – багатур Аттила, но исполнялась ритмично и громко, так что юных музыкантш уже, верно, слышала вся бескрайняя степь!

* * *

Конджак-хан встретил Михайлу милостиво. Улыбнулся, пригласил в кибитку – здоровущий шатер, установленный на огромную, размером с автобус, телегу о шести осях, запряженную целой дюжиной волов. Еще бы, тащить такую тяжесть! Управлять таким стадом – настоящее искусство. По неизбывной степной традиции кибитками правили женщины, как Миша приметил еще года два назад, когда столкнулся со степняками во время путешествия в Царьград.
Вот и этим «автобусом» управляла молоденькая девчонка в ярко-синем кафтане с золотистой тесьмой. Худенькая темноглазая брюнетка с затейливой прической. Вполне даже миленькая, такой бы у зеркала сидеть, а не управлять огромной махиной!
Завидев всадников Арчигулы-обы, девушка с любопытством посмотрела на пленника и засмеялась:
– Коназ урусут?
– Коназ, коназ, – «бригадир» натянуто улыбнулся и поклонился в седле – видать, девчонка-то была не из простых.
Полог кибитки откинулся, и из шатра выглянул худощавый малый – смуглый, голый по пояс, в одних узких штанах и с толстенной золотой цепью на шее. Этакий браток из девяностых, подумал Михаил.
Завидев его, Арчигул-оба немедленно спешился и поклонился. Кибитка замедлила ход…
Миша невольно оглянулся – за главной телегой виднелась еще одна такая же, за ней – еще, еще и еще – вплоть до самого горизонта! Или это просто так казалось… мираж…
– Хан приглашать к себе! – между тем Арчигул повернулся к пленнику. – Полезай! Гостем будешь…
Полуголый чувак уже успел накинуть халат из зеленой переливающейся ткани. В кибитке вкусно пахло вареным мясом и еще какой-то снедью. Миша сглотнул слюну – проголодался.
– Я – Конджак! – приосанился хозяин кибитки. Горбатый слуга притащил большой кувшин и золотые кубки.
Хан довольно улыбнулся:
– Пей! Это не кумыс – арька.
Ну, не отказываться же!
Хмельной напиток огнем прокатился по пищеводу. Арчигул-оба довольно крякнул. Конждак улыбнулся. Выпили еще… Закусили круглыми катышками козьего сыра.
Пока принесли мясо, гости уже успели захмелеть, как и хозяин.
Арчигул, впрочем, быстро откланялся, а вот Михаилу пришлось пить еще – заодно и побеседовали.
– Я знаю, ты не князь, ты – сотник, – Конджак-хан говорил по-русски без всякого акцента. – У тебя дружина при туровском князе. Младшая стража.
Однако хан был весьма неплохо осведомлен. Откуда? Точней – от кого? Такие сведения мог знать только кто-то из своих – Неждан, например. Он и поведал бродникам, а уж они – хану.
– Я знаю о тебе почти все, сотник, – взяв кусок вареного мяса из большой серебряной миски, ухмыльнулся степной князь. – Ты – славный воин. Ты умеешь командовать, и лучше того – умеешь обучать воинов. Я же – властелин этой степи! Подчиняюсь лишь Боняку, чаще же – никому. Вольный ветер! Хочешь так?
– Ты… откуда так хорошо знаешь русский, хан? – сотник уклонился от ответа.
Конджак отложил недоеденный кусок и снова потянулся к кубку, похвастал:
– У меня две жены – русские. И старшая дочь – замужем за переяславльским боярином Анцифером Антиповым. Антиповы – славный род! И мой род славен. Вот что, Михайла, даю за тебя свою младшую дочь, Кайрану! Славная девушка. Ты ее видел – кибиткой правит. Такие, как ты, мне нужны. И не думай, что в степи дел для тебя нет! Ну так как? Согласен? Сейчас же и сговоримся о свадьбе.
Сотник лишь головой покачал – вот это повороты! Признаться, такого он никак не ожидал. Ждал, что буду пытать, бросят в земляную яму… Но чтоб вот так – ни с того ни с сего жениться, неизвестно на ком?! Пожалуй, уж лучше яма…
– Э-э, не торопись, подумай! – между тем продолжал хан. – Хорошо подумай. Я ж тебя не тороплю… А дочку сегодня пришлю – познакомитесь… В гостевой кибитке будешь ночевать! Йэх… А завтра праздник! День чистой воды! Ох, и выпьем же! Якши!
Намахнув сразу полный кубок, Конджак откинулся спиной на подушки, закатил глаза и громко захрапел… Горбатый слуга повел Мишу к ночлегу…
Огромные половецкие повозки все время двигались, пусть и неторопливо. Все время скрипели тележные оси – их, похоже, специально не смазывали или не считали нужным. Сильно пахло кислым кобыльим молоком и конским навозом, лишь снаружи ветер приносил горьковатый запаха степных трав.
Гостевой повозкой тоже управляла женщина, сморщенная старушка. Плосколицая, с узкими щелочками-глазами, она чем-то напоминала старинного китайского божка. Слуга ее не представил – не счел нужным, да и как его самого звали – Миша тоже не знал.
Ну и черт с ним! Вот еще – знать по именам всяких там слуг? Кому оно надо? Если что и сделать сейчас – так это поспать…
Пленник – или уже гость? – так и сделал, завалился на толстую верблюжью кошму…
А проснулся оттого, что кто-то лежал рядом! Хотел вот перевернуться и… Наткнулся рукой на чье-то голое тело! И тут же ощутил на устах соленый вкус поцелуя…
Встрепенулся, окончательно просыпаясь:
– Ты кто?
– Не говори ничего… – с жаром зашептали в ухо. – Просто возьми меня… ну…
Горячее дыхание… горячее девичье тело… упругая грудь с острыми твердеющими сосками… Неужели это…
– Ляг на спину… да…
Миша послушно повернулся и больше не делал ничего – все делали за него, на редкость умело и страстно, так что уже очень скоро молодой человек ощутил поистине неземное блаженство, забыв о том, где он и кто…
Лишь скрипели тележные оси… И снова ласки и шепот…
– Как тебе, хорошо?
– Очень. А можно свечку зажечь?
– Светильник… – послышался тихий девичий смех. Раздался стук кресала…
От высеченных искр загорелся, задымил трут. Вспыхнул зеленоватым светом светильник в золотой чаше…
Сотник скосил глаза.
Она! Та самая девушка, что правила волами. Младшая дочка Конджака. Как ее… Кайрана… А ничего так… Ну, право же слово – хороша! Стройненькая, миниатюрная, страстная… Вот повернулась, а глазки-то как блестят – ого-го!
– Говоришь, тебе хорошо? – голенькая степная красотка прекрасно болтала по-русски.
– Сказал же… – улыбнулся Михайла.
– А вот мне – не очень!
Черные глаза вдруг вспыхнули лютой непостижимой ненавистью, в руках Кайраны свернул кинжал… Не говоря больше ни слова, девчонка бросилась на парня разъяренной пантерой. Да так ловко и с такой неожиданной силою, что сотник едва смог перехватить ее руку…
А дальше – все просто. Как в армии учили… и еще учат в милиции. Самбо. Перехват, загиб руки за спину…
И кинжал тихо упал на кошму…
– Пусти-и… больно! – змеей прошипела красотка.
– Что тебе надо? – готовый ко всему, молодой человек осторожно ослабил хват.
– Чтоб тебя не было! – рассерженные глаза блеснули, словно у каракала – дикой степной кошки.
Вот уж точно, от любви до ненависти – один шаг! Хотя о любви тут речи не шло…
– Ты же сама пришла! – сотник перешел в атаку. – Зачем?
– Отец послал, – честно призналась Кайрана. – Хочет меня за тебя отдать. Только я этого не хочу!
– И я не хочу, – Миша улыбнулся. – Так давай поможем друг другу! К примеру, я могу тотчас уехать… уйти…
– Уйти?! – натянуто рассмеялась девчонка. – Ты что же, знаешь степь? Нет, уйти тебе не удастся… Поймают и женят. Уж коли отец что-то вбил себе в голову. Мм… надо что-то придумать…
Усевшись на кошме, Кайрана обняла коленки руками, задумалась. Так и сидела – нагая, Миша же все-таки натянул штаны и рубаху… И тоже задумался.
«Вон оно как выходит-то! Заниматься сексом, так это – пожалуйста. А вот потом жениться – нет! Странные обычаи у степного народа… Впрочем, может, и правильно – разбавляют кровь. Половцы, куманы – это ведь собирательное наименование. В половецких степях множество родов-веж, они даже внешне не схожи, что уж говорить об обычаях. У каждого рода – свои. 
Стоп, сэр Майкл! Ищи-ка быстро причину… Если девушка не хочет выходить замуж, причем не хочет весьма активно, вплоть до убийства, то что? А то, что наверняка жених на примете имеется! И, скорее всего, тут и любовь». 
– Кайрана… – тихо позвал Михаил. – Жениха своего любишь?
– Да! А откуда ты…
– Догадался. Кто он? Хотя… не хочешь – не говори.
– Почему не хочу? – девчонка пожала плечами. – Кариндэ-оглан – свободный, как ветер, – сам по себе оглан!
– Понятно – разбойник!
– Да нет же! У него воины, он честно предлагает свою саблю всем…
– Наемник? Кондотьер…
– Кто-о?
– Да понятно все… – Миша махнул рукой. – Безродный наемник, искатель удачи, солдат… Пока твой оглан золота-серебра не накопит, отец тебя за него не отдаст! А для накоплений нужно время…
Девчонка со вздохом кивнула:
– Ну да…
Так и сидела, обняв коленки руками – голенькая, беззащитная, вернее, казавшаяся такой.
– Ты… ты тоже к нам попал во многом из-за него… – неожиданно призналась красотка. – У Кариндэ с бродниками дела. Он сказал как-то: предлагали князя… Арчигулу-обе… Обманули… Тебя привезли – сотника. А отец… Он слишком много про тебя узнал! И хочет теперь… Эх!
Кайрана не выдержала и разрыдалась.
– Ну-ну, не плачь… – утешая, Михайла ласково погладил девушку по спине. – Лучше скажи. Вот если б ты меня убила – объяснила бы потом как?
– Не знаю еще… – подняв голову, честно отозвалась девчонка. – Ну, сказала бы – сбежать хотел или меня чем-то сильно обидел. Придумала бы что-нибудь.
– А вот это ты напрасно, Кайрана, – молодой человек покачал головой. – Продумывать все надо заранее, пока время есть. Потом может быть и поздно. Так что твой оглан? Что у него за бродники на примете? Может, они нам и помогут?
– Ага, помогут! – скептически хмыкнула красотка. – Жди-дожидайся. Такие, что… Они ж тебя Арчигулу привезли да продали…
– Как это – они? – не понял сотник. – Что-то я такого не помню…
– Так ты ж без чувств был…
Так… Михайла напрягся: откуда эта девчонка так много знает? Хотя нет, вопрос неверный. Не «откуда», а «от кого»! И от кого же? Кто так может с ней откровенничать? Родной папаня? Хм… Да нет уж, скорее всего – жених.
– Я понимаю – тут и жених твой участвовал, Кариндэ-оглан, – негромко протянул Миша.
Девушка встрепенулась, ожгла взглядом:
– Кто тебе сказал?!
– Так ты же! Вот только что… – поглядывая на голенькую красотку, ухмыльнулся молодой человек.
– Я? А что ты так смотришь?
– Ты, ты… – сотник быстро покивал. – Еще жаловалась, что, мол, с серебришком кинули…
– Куда кинули?
Надо сказать, Кайрана сейчас имела самый растерянный вид – еще бы, только что выдала своего любимого человека и точно не помнила – как.
– Ты оделась бы… – Миша нарочно отвлек ее от мыслей. – А то сидишь тут голой… Вдруг кто придет?
Быстро накинув кафтан, девчонка искоса взглянула на сотника:
– Ты помочь обещался…
А вот это уже лучше! Скрывая радость, Михайла поспешно опустил глаза. Можно сказать – совсем хорошо. Уж куда лучше, чем бросаться с ножом…
– Вы мне поможете, я – вам, – улыбнулся парень. – Надо только с женишком твоим переговорить, посоветоваться. Он ведь парень умный?
– Я – умная! А Кариндэ – решительный и смелый.
– Только бедный… – сотник хмыкнул в рукав, нарочито провоцируя девчонку.
Та, конечно, рассердилась… Правда, тут же вздохнула, кивнула:
– Да… В этом-то вся и причина.
– Ничего, – успокоил Миша. – Уж в этом я вам помогу.
– Серебра, что ли, дашь или злата? – склонив голову набок, Кайрана ехидно покривила губы. – Ну-ну…
– Я лично вам ничего не дам, – погладив бородку, тихо заметил Михайла. – Просто подскажу, где и как взять…
Половчанка сверкнула глазами:
– Ну так и где же?!
– Эти бродники… Они ведь народ не бедный…
Михаил прекрасно понимал сейчас, что находится словно бы на корабле, на каком-нибудь морском судне, среди океана. Таким океаном была степь, путей-дорожек которой Миша не ведал напрочь. Нужна была лодка – проводник. И, кажется, Кариндэ-оглан имел все шансы таким проводником стать, по крайней мере, сотник на это надеялся, к этому беседу и вел.
И видел – девчонка-то клюнула! Правда, немного еще сомневалась, но это ничего, осталось лишь обстоятельно все пояснить… так, как господину сотнику нужно.
– Бродники эти – мои давние враги, – Михайла смотрел на свою юную собеседницу незамутненно честным взглядом, который так нравится женщинам и прокурорам. – Они выкрали мою невесту…
Вот так! Добавить немножко мелодрамы – это на женщин действует убойно.
– Ах, как же мы любили друг друга… Верно, как и вы…
Темные глаза половчанки затуманились.
– Да, мы тоже друг друга любим… Так что с твоей невестой?
– Я ее отбил, но они… Они замыслили злое! Ты видишь – подались за мной в степь! Не пожалели на то злата. Вождь бронников, Кочубар, – очень, очень богат и все богатство свое нажил бесчестно. Ах, милая Кайрана, душа моя, сколько безвинных людей он сгубил, сколько девичьих слез пролил, если б ты только знала! Какой же это злодей!
– Я уже его ненавижу! – честно призналась девушка. – И он еще хочет получить с Кариндэ! Говорит – должен.
– Разве может быть что-то должен оглан этому мерзкому пауку?
– Вот! Верно ты сказал – мерзкий паук!
– Оглан о нем что-то рассказывал?
– Так, мельком… Да я особо не спрашивала – не до того.
– Так мне бы с ним…
– Завтра праздник – День чистой воды, – поднявшись на ноги, негромко заметила дева. – Я устрою вашу встречу.

День чистой воды отмечали во всех половецких кочевьях. Пили кумыс и горькую хмельную арьку, ездили друг к другу в гости, устраивали состязания, пели песни, слушали заезжих музыкантов – в общем, веселились от всей души. Все, от хана до самого последнего невольника!
Что касается Конджака, так тот был пьян уже с раннего утра, да, скорее, еще даже не просыхал с вечера!
Даже про дочку не спросил – мол, понравилась ли, нет ли? Забыл, наверное… Немудрено!
Правда, появившемуся пленнику обрадовался, встретил, как лучшего друга:
– А! Сотник! Сегодня праздник у нас… Давай-ка выпьем!
– Так надо бы сначала воды… – Кое-что о празднике Михайла уже вызнал и вовсе не собирался напиваться вместе со степняками. А вот воспользоваться их опьянением было бы весьма кстати. Лишь бы не подвел Кариндэ-оглан.
В честь праздника кибитки остановили, поставили кругом, посреди же принялись готовить всякие яства: варили баранину, раскладывали на расстеленной кошме лепешки и сыр, разливали хмельное…
Подскочив к усевшемуся на кошму хану, что-то быстро доложил горбатый слуга…
– А! Якши! – хлопнув слугу по плечу, Конджак повернулся к Мише. – На Горячем ключе наши музыкантов, танцовщиц нашли. Сюда едут! Вот это – настоящий праздник, ага…
Конджак снова поднял рог, глянул на усевшихся рядом сородичей, коих набралось довольно много… Ну, конечно, не тысяча человек, не весь род, но все равно – много. Рядом с ханом сели только самые знатные, как мужчины, так и женщины, степные красавицы с изысканными прическами, в затейливых высоких шляпах. Никакого смущения в обществе мужчин они не испытывали, это были воительницы, дамы, привыкшие повелевать!
Кайрана сидела совсем рядом, изящная, как дорогая игрушка. В узорчатом кафтане из белой парчи, в праздничных замшевых туфлях, с еще более замысловатой прической. А сколько золота на ней было навешано! А разноцветных лент?
– Слава великому хану! – подняв рог, выкрикнул пожилой мужичонка в богатом халате, с узкой седой бородой.
Выкрикнул, конечно, не по-русски, но тут перевод и не требовался.
– Выпьем! – дружно заголосили все.
Ну за кого еще и пить, как не за хана? За Великого Тенгри уже выпили, и за чистую воду – тоже, даже провели как-то обряд. Сурового вида старик в черной мантии и с ожерельем из змеиных голов – по всей видимости, шаман – побрызгал водой на все четыре стороны…
Выпили… Миша тоже, тут уж было не отвертеться. Впрочем, сотник лишь пригубил.
Где-то рядом вдруг забил бубен, послышался томный перебор струн…
Собравшиеся заволновались и обрадованно притихли…
Появились, наконец, музыканты! Точнее говоря – музыкантши, две девушки в богатых кафтанах, с затейливыми прическами и толстым слоем косметики – белил и румян – на лицах.
Сопровождаемые восторженными взглядами, обе поклонились хану и гостям, после чего уселись на кошме, скрестив ноги… Начали играть и петь… Что-то такое… тягучее, минорное, заунывное… Степной блюз! Ну, точно!
Михайла первым захлопал в ладоши – девчонок-то он узнал сразу! Это надо же… Видно было, что и музыкантши обрадовались – глядели сотнику прямо в глаза, Добровоя растянула губы в улыбке. Закончив петь, сверкнула глазами Лана.
Потупив взгляд, Миша старался сейчас ничем не выдать свою радость. Впрочем, на него и внимания-то никто не обращал – все были поглощены зрелищем. Песни кончились, начались танцы. Вернее – танец…
Усевшись скрестив ноги, Добровоя мерно била в бубен – задавала ритм. Мелодию же наигрывали местные молодые парни – на свирели и домрах. Неплохо так получалось, довольно-таки мелодично и с ритмом.
Что же касается танца…
Движения Ланы постепенно становились все размеренней, все сладострастней. В такт задаваемому ритму девушка изгибалась, как кошка… Вот присела… Вот подпрыгнула… А вот сбросила с себя кафтан!
Толпа восторженно взревела! Да и было от чего.
Михайла и поначалу-то подозревал, что никакой нижней рубахи под кафтанчиком Ланы не имеется – из коротких рукавов торчали голые руки, обильно украшенные браслетами…
Так и вышло – под кафтаном не оказалось ничего, кроме узких ноговиц и широкого, расшитого жемчугом, пояса, едва прикрывавшего лоно. Упругую грудь девушки скрывали стеклянные бусы. Впрочем, вряд ли они могли что-то скрыть…
Ловкая, босая, чрезвычайно подвижная и гибкая, Лана быстро очаровала всех…
Через пару часов утомившиеся танцовщицы-музыкантши уселись пировать рядом с ханом.
– Сегодня ночью… – подсев к сотнику, шепнула Добровоя. – Где тебя найти?
Опустив глаза, Миша крепко сжал руку девушки.
– В кибитке хана… или в гостевой. Лучше б я сам…
– Нет! Лана знает все их обычаи. И все степные дороги.
Вот это в корне меняло дело! Теперь становились не нужны ни юная степная красотка Кайрана, ни ее жених.
Не нужны – для побега… Но если вспомнить бродников… Вдруг да удастся выйти на Кочубара? Не использовать такой шанс нельзя.
Стемнело, как и всегда на юге, быстро. Сгустившиеся синие сумерки прямо на глазах превратились в ночь. Правда, нельзя сказать, чтоб темнота была такой уж непроглядной – в звездном бархатном небе ярко светила луна. В ее расплывчатом серебристом мерцании степь казалась какой-то загадочно-ирреальной, инопланетной, марсианской, что ли…
Многие уже храпели прямо здесь, на кошме. Хана давно уже увели в кибитку, но кое-кто еще пытался пить…
Миша устало привалился спиной к колесу телеги и прикрыл глаза. Немного отдохнуть и…
– Кариндэ-оглан ждет тебя, – послышался негромкий голос Кайраны.
Вздрогнув, сотник повернул голову.
– Я готов. Только нужно взять кое-что…
– Мы будем у гостевой кибитки. Вон там, за костром.
– Якши…
Своих девчонок Михайла отыскал сразу, вернее, это они его нашли. Едва сотник поднялся на ноги, как из темноты вынырнули обе.
– У нас здесь лошади… Господин, скорее!
– Не спешим… – косясь на луну, тихо промолвил сотник. – Еще надо сладить одно важное дело.
– Что за дело?
– Короче, сделаем так…

В гостевой кибитке знакомым зеленоватым огнем горел светильник. Рядом с ним, на кошме, сидел молодой человек вполне европеоидного обличья, разве что слишком уж смуглый, этакий жгучий брюнет с воинственно топорщащимися усами. Длинные волосы, синий кафтан, серебряная цепочка на шее, на боку – тяжелая сабля в сафьяновых узорчатых ножнах. Тот еще дʼАртаньян!
Кайрана ввела в кибитку Михайлу и что-то сказала…
«ДʼАртаньян» спокойно кивнул, положив руку на развязанный тюк какого-то барахла, лежавший на кошме рядом.
– Это как раз от бродников, – усевшись, пояснила девчонка. – Нам надо продать. Серебро ж лишним не бывает, ведь так?
– Все правильно, – сотник согласно кивнул и присмотрелся.
Вот только барыг тут и не хватало! Впрочем, курочка по зернышку…
Барахло как барахло. Обычное, награбленное. Какие-то рубахи, тюки ткани, ножи…
Нож! Из мастерской Тимки Кузнечика! Почти фабричное производство – такой клинок сложно не узнать. Родной до одури. Откуда он здесь? Что, кто-то из бродников отдал свой?
– От такого ножичка и я бы не отказался…
Кайрана быстро перевела – похоже, ее женишок плохо понимал по-русски. Или делал вид, что не понимает.
– Смотри! Только у тебя ведь нет ни серебра, ни злата…
– Это сейчас нет… Так можно?
– Говорю же – смотри.
Миша взял нож в руки. В тусклом пламени светильника на костяной рукоятке проступили вырезанные буквицы: «Зслв нж»…
«Изяслава нож».
Нож убитого Славки!

Глава 4

Половецкие степи Дешт-и-Кыпчак. Июнь 1129 года 

Стремительные всадники объявились неожиданно, возникли из туманной голубой дымки, словно древние призраки Великой степи, той, что без конца и без края. Только что никого не было – и вдруг…
Вечерело. Ратнинцы разложили костер, в ожидании возвращения девушек и своего пропавшего командира. Дрова – хворост – в степи отыскать сложно, поэтому экономили, используя только для приготовления пищи, да и то не каждый день, обходясь затирухами и вяленым мясом.
Завился, поднялся к небу дымок, вскорости и вода закипела в котле. Очередной «дежурный по кухне» – Глеб – засыпал в кипящую воду крупу, попробовал, добавил тмина, еще раз потянулся ложкой…
И упал, повалился прямо в костер, сраженный невесть откуда прилетевшей стрелою! Упал… Повалил от костра черный дым…
Вот тут-то и появились всадники, воронье на быстрых лихих конях! Со свистом налетели с наскока, выпуская на ходу тучи стрел!
– Половцы-ы-ы! – вскочив, закричал Путята.
Закричал и захрипел – вражеская стрела пронзила отроку горло!
И все же запела труба – выскочил из палатки Ермил.
– Тревога!
Правда, половцы уже пропали! Сгинули, растворились средь высоких голубых трав. Миг – и нет их, словно никогда и не было. Остались только два трупа да чадящий костер…
– Вытащите его, – Ермил настороженно повел арбалетом. Искал врагов, высматривал… увы, тщетно.
Отроки оттащили убитого от костра, положили рядом с Путятой. Тот уже не хрипел, захлебнувшись собственной кровью.
– Как же так? – опустив бесполезный самострел, захлопал глазами Глузд. – Как они пробрались? Ведь стража…
– Стража! – Ермил хлопнул себя по лбу и побежал к лошадям, стреноженным неподалеку. – Авраам! Неждан! Со мной! Проверим.
– Есть, господин сотник!
– Господин сотник! – подбежав, Глузд указал рукой. – Кто-то скачет!
– Снова половцы? – помотал палицей здоровяк Авраам. – Ужо на этот раз не уйдут! Да я посейчас их…
– Уймись, друже, – десятник Ермил напряженно привстал в стременах, присмотрелся. – Похоже, только один.
– Да, один… – прищурился Глузд. – Так это ж Трофиме!
Трофим вместе с Велькой и еще двоими отроками как раз и были сейчас в карауле – «в стороже».
– Тревога, братцы! – доскакав до своих, отрок взвил коня на дыбы, золотом сверкнула в вечернем солнце кольчуга. – Половцы… Вражины… Прорвались… Сейчас будут здесь!
– Уже были, – с горечью махнул рукою десятник. – Вон…
Все дружно оглянулись на трупы…
– Значит, опоздал… – Трофим шмыгнул носом.
Вздохнув, Ермил вскинул глаза:
– А как у вас?
– Двое убиты. Овруч и Звенислав. Велимудр-десятник меня послал – вестником. Сам остался…
– Господи… Еще двое!
– И сколько нас теперь? Тринадцать, – печально подытожил Глузд. – Из этого числа – две девы…
– А сотника ты что же не посчитал? – Ермил покусал губу, со злобой взглянул на парня.
Тот смущенно опустил голову:
– Ну это… его ведь с нами нет.
– Нет, так будет! – спешившись, яростно выкрикнул десятник. – Верно, парни?
– Так, Ермиле… – пряча ухмылку, Неждан положил руку ему на плечо. – Так. Мы еще дождемся своего командира.
Трофим поспешно перекрестился:
– Дай-то Господь!
– Отойдем… – Ермил никогда не забывал предупреждение сотника о секретности. Хоть и свои кругом, а… Где-то кто-то что-нибудь невзначай ляпнет без злого умысла. Как говорил боярич, «лучше перебдеть, чем недоспать». Вот и сейчас…
Взяв Трофима под руку, десятник отвел его в сторонку и внимательно посмотрел прямо в глаза:
– Рассказывай! Как там все вышло?
– Мыслю, Звенислав пропустил… Вовремя не заметил. С его стороны вражины и появились. И сразу – стрелы! Звениславу – в горло, Овручу – в левый глаз. Метко бьют, гады ползучие! Коли б не бармица – и мне бы не повезло…
– Звенислав, говоришь…
– Ну да, он. Не доглядел. Сам же и пострадал первый.
– Ладно, пусть так…
Ермил выглядел сейчас мрачнее тучи, узкое лицо его, и без того смуглое, еще больше почернело… Парень корил себя – он же нынче за командира, а значит, в ответе за всех! Это ж надо, потерять за один день четверых! Да что там за день – за час… Еще к воеводе с докладом. Однако не так страшен воевода, как собственная совесть. Где-то все же не доглядел он. Хотя, казалось бы, Велимудр да тот же Трофим – воины опытные, Велька – даже десятник. Здислав с Овручем, да, молодые… Однако не первогодки же!
Тогда как же так вышло? Что не предусмотрели?
Подумав, Ермил своей командирской властью сменил караул, отправил на замену троих во главе с Нежданом. Вельку – старшего в «секрете» – тоже нужно было расспросить. Да похоронить убитых. Сразу четверых… Позвать священника, отца Николая…

– Да не знаю я, как так вышло! – спрыгнув с коня, Велимудр выругался и смачно сплюнул, вытерев со скулы кровь.
– Ты ранен, что ли? – насторожился Ермил.
– Да так… На излете стрела поцарапала.
– Хорошо – не отравлена.
– Да лучше было самому помереть! – истово воскликнул рыжий. – Теперь-то уж я виноватый. Я же – старший, да.
Ермил нехорошо усмехнулся:
– А убили б тебя – так был бы не виноват? Неет, Веля, все равно бы вина на тебе осталась. Как говорит господин сотник, на то наша такая доля – командирская.
– Что там… девы-то не вернулись еще?
– Нет… Но ждем. Половцы вот двоих убили…
– Да я вижу… – рыжий махнул рукой и нервно пригладил вихры. – Узвар, Путята… Мои еще – Звенислав с Овручем. Эх, парни-парни… Хорошо, Трофим жив…
– Говорят, Звенислав пропустил? – негромко поинтересовался Ермил.
– Похоже, что так… – Велимудр задумчиво скривился. – Одному в горло стрела, второму в глаз… Что и говорить – метко!
– Метко… – тихо повторил Ермил. – Я так мыслю – стрелы ведь не издалека прилетели?
– Вблизи! Едва вытащил! Ну… – рыжий ненадолго задумался… – Шагов с пятнадцати били… Если не с десяти!
– Во-от! – смуглоликий десятник поднял вверх указательный палец. – А как враги смогли так близко подойти? Парни твои ведь не дети – воины.
– Да черт его… Постой… Мне показалось… – Велька прикрыл глаза, старательно припоминая что-то, по его мнению, весьма важное, что могло бы все объяснить… – Показалось, будто кто-то крикнул, отрывисто так… Будто знал тайное слово! Ну да! Сначала кречет закричал где-то рядом, а потом и слово… Точно! Путивль! Так и крикнули…
– Так ли? Не послышалось?
– Может, и послышалось… Только в ответ Звенислав тоже ведь что-то крикнул. Я так думаю – отзыв… Но точно не скажу – далековато было.
– Если это так… Откуда враги узнали? – задумчиво протянул Ермил.
Больше он ничего не сказал, погруженный в собственные мысли. И мысли эти были мрачные, словно беспросветный, с непроглядными дождевыми тучами день. Коли половцы знали тайное слово, это значило только одно: среди своих – предатель! Среди одиннадцати человек ратнинской ватаги, остававшихся в воеводском лагере.

Докладывать о своих предположениях воеводе Ермил не стал – решил пока сам во всем разобраться. Тем более что он не переставал искренне надеяться на скорое возвращение сотника Михайлы Фролыча. Добровоя ведь сказала, что найдет – значит, найдет. Уж кто-кто, а эта девушка слов на ветер не бросает!
Воевода же, Федор Анисимович Охрятьев, тоже нынче раздумывал в своем шатре, и мысли его были еще более мрачными, нежели у юного ратнинского десятника со смуглым лицом и отважным сердцем.
Сидел воевода, выгнав из шатра всех слуг, из-за наступившей жуткой жары в одних портах да рубахе. Обливался потом, непрестанно пил квас и в который раз уже перечитывал послание, с утра обнаруженное слугами у самого шатра. Кто-то подбросил – на то оно и подметное письмо. Можно было бы не читать, выбросить, да только любопытство разбирало.
Начиналось письмо вполне пристойно:
«Воеводе боярину Федору Анисимовичу податель сего челом бьет…»
После чего весьма тщательно описывался весь ход последних военных событий, из чего угадывалось, что автор из половцев или бродник, там всякого люда хватало, и грамотеев – тоже.
И только после сего вступления автор переходил к главному:
«А есьм в рати твоей переветник, в силах немалых, и все слова заветные ведает, и пути-дорожки ратные ведает и проча…»
А потом уже называлось и вполне конкретное имя – Михаил Фролов сын Лисовин, сотник из Ратного!
«Ныне сей сотник за дела свои презлые Конджаком-ханом привечен, и оный Конджак дщерь свою Кайрану замуж за Михайлу выдаети».
То есть следовало понимать так: после всех своих гнусных дел сотник Михайла, почувствовав опасность, сбежал во вражий стан – к хану Конджаку, будущему своему тестю!
Что ж, история вполне обычная… Надо лишь побыстрее сообщить об этом князю Мстиславу да по возможности разгромить Конджаковы вежи, коли те еще не откочевали, не затерялись в пути… А скорее всего, затерялись.
Другой так бы и сделал. Не думал бы даже, но только не Охрятьев! Воевода был умен и дотошен, да и Михаила – как он считал – за время похода узнал хорошо.
Первым делом Федор Анисимович назначил расследование, лично допросив двух десятников из дружины Михайлы…
Пропавший сотник так и не объявился… Мало того, вражины, недавно совершившие наглый налет на дружину, ведали тайные слова! От кого бы?
Верные люди, посланные пособирать слухи средь бродников, вернулись быстро и подтвердили: вся степь гудит в ожидании богатой свадьбы. Один из еще не разгромленных степных властителей, Конджак-хан, выдает свою дочь Кайрану замуж за некоего «коназа Михайлу».
Все вроде бы так, все против Миши…
Так-то так… Да как-то по-дурацки! Взять, да так вот подставиться – на всю степь! Коли б сотник в переветники подался – тайно бы все спроворил, так, что и не узнал бы никто. По крайней мере, до ухода из половецкой степи победоносных княжеских ратей.

К тому же за сотника вступилось все его малое воинство!
– Федор Анисимович! Господин воевода! – разом бухнулись на колени младые десятники.
И дальше уж пошли убеждать наперебой:
– Мы уже на выручку послали!
– Недолго осталось ждать…
– А что до налета – так сами раззявы!
– Наветы, наветы все злобные!
– Нам бы хоть пару дней.
Уговорили. Воевода все же благоволил ратнинцам, вот и разрешил – но только пару дней, не больше!
– А за сие время мы в стан князя нашего Мстислава вернемся, – на прощанье напомнил Охрятьев. – Так что спешите, вои, сотника вашего оправдать! Спешите.

* * *

Вернуться и отыскать предателя – вот что сейчас занимало все мысли сотника! Вместе с Кайраной, ее женишком, степным кондотьером Кариндэ-огланом, и с девчонками Миша гнал коня по ночной степи, освещенной серебряным лунным светом. Все кругом казалось призрачным, нереальным. Колышащаяся травами степь и впрямь казалась самым настоящим морем – серебристо-синим, с белыми барашками волн – зарослями ромашки и пастушьей сумки. Миша даже не удивился бы, если б увидел корабль! Впрочем, корабли были – у показавшейся впереди реки вдруг возникли степные лодьи – кибитки. Тут же залаяли псы…
– Это мой курень, – оглянувшись, Кариндэ-оглан величаво указал рукою. Позер!
– Да, приехали, – подтвердила Кайрана.
Михайла искоса взглянул на степного воина:
– Ты обещал свести кое с кем…
– Да, – отрывисто кивнул оглан. – Он явится сегодня за серебром. Тот человек, что передал нож, рубаху и прочее… Помни – ты обещал заплатить!
– Заплачу. Я – витязь и держу слово.
Кайрана добросовестно перевела, а от себя добавила, что все начинается с малого. Мол, подумаешь, невелика торговлишка… ножи, рубахи… но это – пока!
Светало. Быстро светлело. На востоке занималась заря – огромное, в полнеба, алое зарево! Словно б горела степь…
– Красиво, правда? – спешившись, негромко промолвила степная принцесса.
Поглядев на реку, Кариндэ-оглан что-то быстро сказал.
– Тот человек придет сейчас, уже скоро… – Кайрана показала рукой. – Будет ждать там, у излучины, в зарослях. Ты хочешь его убить?
– Нет. Просто поговорить и выйти на главного, – покусал губу сотник.
– А если не скажет?
– Тогда – убить.
– Правильно. Нечего оставлять врагов. Все… идем…
Спрыгнув с коня, сотник скосил глаза:
– Ты тоже с нами?
– Да…
– А мои люди?
– Пусть будут рядом. Пусть лишних убьют.
– Поняли? – Михайла обернулся к девчонкам.
– Да ясен пень, – хмуро кивнула Войша. – Знать бы только, кто лишний?
– А это уж – ждите команды! Ясно все?
– Ясен… Ой! Так точно, господин сотник.
Девчонки не были вооружены – только ножи и луки. Луки дала Кайрана – плохонькие, охотничьи… Ах, как сейчас пригодились бы арбалеты! Но ведь не могут же степные танцовщицы таскать с собой самострелы? Лук – еще ладно…
Несмотря на рассвет, в зарослях было темно и тихо, лишь рядом журчала река, уже заметно обмелевшая, узкая. Еще немного – и высохнет, исчезнет совсем, возродившись лишь осенью во время нудных затяжных дождей.
Чу!
Кайрана толкнула Михаила локтем – где-то неподалеку послышался стук копыт. Это только кажется, что по степи лошадь идет бесшумно – кому надо, услышат… Как и сейчас…
А вот уже и шаги! И первый луч солнца упал на землю. Радуясь предстоящему дню, запели птицы – малиновка, зяблик… Кречет!
Кречет… А не рановато ли еще для хищной птицы?
Хотя… Господи!
Приложив ладони к губам, Кариндэ тоже прокричал кречетом.
Где-то это все сотник уже слышал… Однако – дежавю!
Захрустели сучья… Оглан спустился к реке, где возникла вдруг в камышах чья-то темная фигура, расплывчато-призрачная в предутренней туманной дымке.
Черт!
Миша вытащил нож… В тумане может и уйти!
О чем там они говорили – степной кондотьер и этот бродник, – Миша не слышал. Только оглан вдруг обернулся и махнул рукой…
– Только не спеши! – шепнула Кайрана. – Спугнешь – набегаешься.
Выбравшись из кустов, сотник неспешно спустился к реке…
– Э, бачка! Вот тот богатый человек, – обернувшись, по-русски пояснил оглан. Бродник тоже обернулся…
Дрозд! Иванко Дрозд, обельный холоп ратнинской вдовы Брячиславы! Человек Кочубара, волхва…
Дрозд тоже узнал Мишу и, мгновенно выхватив нож, метнул и бросился в реку! Уклонившись от просвистевшего над левым ухом клинка, сотник ринулся в погоню.
Река казалась по колено, но лиходей уже был на той стороне. И там уже заржала лошадь!
Эх, уйдет!
Выбравшись на берег, Михайла побежал за врагом, понимая, что уже не успевает…
И тут просвистела стрела.
Пронзенный почти насквозь бродник повис в стременах, заржала, забегала кругами лошадь… Вскоре тело упало в траву.
– Сказал же – без команды не стрелять! – обернувшись, зло бросил Миша.
Правда, стреляли-то не девчонки – оглан!
– Его нельзя была отпускать, – подъехав, соскочила с коня Кайрана. – Рассказал бы, предупредил… Тому еще не время!
Что ж, девчонка была права. Только…
– Как же мы теперь найдем остальных? – сотник недовольно глянул на Кариндэ.
– Найдем, – сверкнув газами, усмехнулась степная принцесса. – Раз Кариндэ обещал – сделает. Встретимся завтра – вон у той бабы.
Кайрана показала на каменного истукана, вот уже сотни лет бесстрастно смотрящего куда-то далеко-далеко на запад.
– Можешь взять с собой парочку воинов…
– Это тот самый человек, что принес на продажу нож, рубаху и прочее? – наскоро обыскав убитого, уточнил сотник.
Кариндэ-оглан молча кивнул.
– Он, – подтвердила степная красотка. – Ждем тебя утром, в это же время.
Подогнав лошадей, половцы тут же скрылись из виду. Верить ли им? Миша вздохнул… Верить – не верить, разве у него был сейчас выбор? Завтра поглядим – не помогут, будем думать, что делать. Чего раньше времени пускать круги по воде?
Подъехали Добровоя с Ланой, спешились, внимательно разглядывая убитого.
– Иванко Дрозд, – негромко промолвила Войша. – Брячиславы-вдовицы верный холоп. Вот бы кого на его место! Саму вдову! А, господин сотник?
Миша ничего не ответил, молча уселся в седло да погнал лошадь вдоль реки, к воеводскому ла герю.
Уже поднялось, засверкало солнце. Горячий степной ветер принес пряные запахи трав и горький – полыни. Нависало над головой выцветшее белесое небо. Жарило.

Бывший в карауле Неждан Лыко заметил всадников еще издали. Сразу узнал девчонок, а вот насчет их спутника все же засомневался, неужто сотник? А похоже, что так!
Если так, нужно уносить ноги, и как можно быстрей! Бешеный Лис – умный, обязательно станет копаться: кто его сдал? Проведет дознание, и… И вот тогда Неждану мало не покажется!
Хмыкнув, парень поворотил коня и подъехал к напарнику – Глузду:
– Видал, скачут какие-то? Вроде наши…
– Так наши! – прищурившись, отрок внимательно посмотрел вдаль. – Ну да! Войша с половчанкой и с ними… Господин сотник! Радость-то какая, Господи! Нашелся, ага…
– Вот и я говорю – радость, – с важностью покивал Неждан. – Надо нашим сказать – пусть готовятся к встрече! Поскачу… А ты пока здесь…
– Ага… Эх, радость-то какая, Господи-и-и!

Конечно, к своим Неждан Лыко не поскакал и в лагерь уже не вернулся. Поехав вдоль реки, скрылся из виду и резко повернул коня в степь. Лучше уж половецкий плен, чем обвинение в предательстве и позорная казнь! Хотя и плен – невелика радость. Злато – полученные за предательство византийские солиды – Неждан хранил при себе, в поясе. Так ведь отыщут, собаки, отберут!
Но что оставалось делать? Лагерь – верная смерть. Или в яму земляную бросят, пока дознанье, тоже – вещи все отберут. Не многим лучше половецкого плена, даже хуже. Искать бродников – Кочубара и его людей? Ищи, ищи – степь большая… Да и нужно ли их искать? Если что, Кочубар и сам найдет, даже и дома. А уж вернуться домой лучше всего с купцами, про которых как-то обозный староста говорил. Война торговле не помеха, наоборот! Многие с половцами торговали, иные же – по Залозному шляху через Великую степь, через земли алан и касогов выходили к грузинскому царству и дальше – в Персию. Много чего везли. Еще по левому берегу Днепра проходил другой степной шлях – Соляной. Правда, Залозный был куда ближе – через половецкий город Шарукань он тянулся до самого Переяславля, где встречался со шляхом Соляным.
До Залозного, до Шарукани – примерно день пути. Всего-то! Да неужто он, Неждан Лыко, купеческий караван не найдет? Староста обозный не зря ж про гостей заморских говаривал. По реке Колчан, вверх по течению, потом на север свернуть… Мелких половецких шаек по пути нет, как и бродников – богатые караваны таким не по зубам, а крупные силы разбиты. Самое время торговать – грабить некому!
Что ж – в путь!
Подогнав коня, Неждан приосанился и повеселел. Все ведь у него было: и золото, и огниво, и с луком и стрелами саадак. И даже шестопер! И меч у пояса… Вот только кольчугу со шлемом снять бы надо – жарко. К седлу приторочить, бросить жалко… Да и зачем бросать?
Что там потом, дома? Как оправдаться? Да так и оправдаться – мол, поехал в лагерь да угодил в полон. Потом бежал – и вот, дальше – с купцами… Что же касаемо Михайлы-сотника, то и тут что-то придумать можно, время на то будет. Сказать, мол, что и сам тогда в ловушку попался – едва ушел. Да-да, так и сказать! Это сейчас не поверит сотник, начнет поверять, вот и будешь ходить под подозрением или в яме сидеть. А там, дома… Там и время пройдет, и много чего забудется… и многих еще убьют, может даже – вот было бы славно! – Михайлу…

* * *

Первым делом Михаил направился к воеводе. Спешился у шатра, кинув поводья подбежавшим слугам, встал, дожидаясь, у шатра, прямо напротив пары дюжих молодцов стражей. Один из стражников тотчас же заглянул в шатер, доложил и обернулся:
– Входи, господине. Воевода-батюшка сей же час примет!
Ну, еще бы не принял…
Перекрестившись, сотник вошел в шатер:
– Разрешите, господин воевода?
– Эх, Миша, Миша… – Охрятьев коршуном налетел на вошедшего, особой радости на его несколько осунувшемся лице было не видно, скорее – тревожная озабоченность.
– Садись… На вон, читай!
Федор Анисимович кинул Михайле грамотку – то самое пометное письмо.
Не так и много света давала горевшая на столе восковая свечка. Щуря глаза, сотник прочитал наветы и расхохотался!
– Вот это да!
– Ты чего ржешь-то? – подозрительно покосился Охрятьев. – Тут плакать надо, а он ржет, как половецкая лошадь. Что, смешно очень?
Сотник повел плечом:
– Да нет, смешного тут мало. Скорее – глупо.
– Что значит – глупо? – усевшись напротив, удивился воевода.
– Да все!
Михайла покусал губу, испытующе поглядывая на начальство. Да, обвинения-то серьезные… Но коли б хотели арестовать, так уже бы схватили да стали бы пытать! Значит, лично господин воевода (считай, полковник или даже генерал-майор) заинтересован несколько в ином. Хочет выслушать оправдания… Ну, что ж!
– Ну, начнем по пунктам… – сотник азартно сверкнул глазами. – Вот пишут о военных действиях… Зачем? Что, вы, батюшка воевода, их не знаете, что ли?
– Ну и зачем? – Охрятьев поиграл желваками.
– А затем, чтоб себя показать! – сказал, как припечатал, сотник. – Мол, я – враг, но все про вас знаю, и это мне все проклятый предатель – Мишка-сотник – поведал-рассказал. Так?
– Допустим, так… – обернувшись к пологу, воевода велел принести квасу.
– И что же он знает? – продолжал Миша. – Да ничего такого, чего не знал бы не только наш самый последний ратник, но и любой половецкий воин из Боняковых веж. Вот пишет – тут прорвались, там ударили, там устроили засаду… Так это ж и без него всем известно! Вот тут про тайные слова да пути-дорожки… Опять – одни общие фразы. А где примеры? Какие именно слова? Какие дорожки?
– Ну, вообще-то да, – согласился воевода, самолично разливая принесенный слугой квас по двум большим кружкам. – Ты, Миша, кваску-то испей!
– Благодарствую…
Сотник не стал отказываться, выпил, после чего вновь перешел к письму. Ничего в этом не было сложного – одна управленческая наука! Каждое «разгромное» послание чаще всего таковым лишь кажется. И если разобрать его по пунктам, то каждый пункт вполне можно оспорить… или, на худой конец, выставить нелепым или смешным.
– А тут я даже зачитаю: «Ныне сей сотник за дела свои презлые Конджаком-ханом привечен, и оный Конджак дщерь свою Кайрану замуж за Михайлу выдаети!»
Прочитав, Михайла снова хохотнул:
– Ну, как так писать-то можно? Во-первых, кто такой Конджак? Мелкий степной князек, он и повоевать-то с нами толком не успел – опоздал к сражению. Случайно иль специально – другой вопрос, но – опоздал. И с чего бы тогда ему меня привечать?
– Да-да, – хитро прищурился воевода. – С чего? Объясни, пожалуй.
– А с того, что ему меня привезли и все про меня поведали! Враги мои, господин воевода… Мои и всего моего воеводства. Они от самого Турова за мной следили… Всю дорогу палки в колеса ставили! А вот здесь – достали. Продали половцам… Едва сбежал! Теперь бы еще перед вами, Федор Анисимович, оправдаться!
Охрятьев почесал затылок:
– Так ты про невесту-то не рассказал! Было аль нет?
– Да было, – Миша махнул рукой. – Как узнал, что сотник да в ратных делах сведущ – так дочь свою не пожалел! А она меня чуть не прирезала.
– Эт за что ж?
– У нее, Федор Анисимович, свой жених есть… Да и у меня дома, в Ратном – невеста. Которая…
– Знаю, – неожиданно перебил воевода. – Некто Иулия, лекарка и ведунья.
Михайла едва не поперхнулся квасом! Вот это номер… однако!
– Что смотришь? – хмыкнув, Федор Анисимович потянулся к кувшину. – Я ж – воевода! Обязан все про своих людей знать. Особливо про сотников. И ежели б о тебе все не вызнал – сейчас бы по-другому разговаривал. Или не разговаривал бы вообще. Как тебя взяли?
– На живца… Своих выручать поехал… – сотник поник головой, но ту же вскинул глаза. – Пока не могу сказать кто – проверить надо. Может быть, и само собой все вышло. А может, и постарался кто-то.
– Давай, давай, проверяй… Опосля доложишь!
Миша тут же вскочил на ноги:
– Есть, товарищ гене… господин воевода!
Гибель четырех человек сильно расстроила сотника. Еще бы, для такого небольшого отряда потеря была велика. Четверо воинов! Подставились, словно дети… Или не подставились? Их подставили… Что же, враги откуда-то узнали пароль? Тайное слово, менявшееся каждый день.
Да, выходит, узнали. Иначе как бы подобрались так близко?
Еще пропал Неждан – это выяснилось уже ближе к вечеру, после смены караула.
– Вообще-то, он сюда поскакал, в лагерь, – тряхнув выгоревшей на солнышке челкой, пояснил непоседа Глузд. – Ну, мы как вас заметили, он и… Ну, дескать, встречу организовать…
– Так он до нас и не доскакал, – бугаинушка Ав-раамий повел могучим плечом. – Может, завернул к реке? Там верши поставлены…
– Да какая в этой речке рыба? – презрительно засмеялся Ермил. – Так, мелочь одна.
– Ну, на ушицу можно…
– Так! – усевшись на расстеленную поверх скошенной травы попону, сотник устало вытянул ноги. – Травищу Неждан скашивал?
– Так он завсегда… Любит это дело.
– Ну-ну…
Скашивать траву Миша заставлял сразу же, как только отряд останавливался на ночевку. И было неважно, что уже завтра – снова в путь. Неважно! Нет травы – нет слепней, оводов, комаров и клещей. Ну, не так уж прямо, чтоб совсем нет, но гораздо, гораздо меньше!
По старой памяти, травой всегда занимался Неждан, косить ему было в охотку…
Что ж с ним приключилось такое? Сотник покусал губу, задумался…
«Что скажете, сэр Майкл? А что сказать? Тут две версии вырисовываются, и обе – поганые.
Первая – парень все же нарвался на половецкую засаду. Были в степи людокрады, промышляли, не брезговали и на одиночных ратников нападать… А что? Дело нехитрое – аркан на шею – и адью! Объявится теперь Неждан разве что где-нибудь в Дербенте или в Кафе, на невольничьем рынке. Если не сбежит! Или если не убьют, что тоже случается.
И вторая версия, куда поганее первой. Увидав возвращающегося живым и здоровым сотника, парень просто-напросто испугался расследования. Ну, того случая, когда он завлек за собой Михайлу… Хотя он ведь мог это сделать и не по злому умыслу, просто ошибся… Тогда зачем бежать? И тем более – куда? Нет, со страху-то всяких тупых дел наворотить можно. Но, вообще-то, Неждан – парень рассудительный. Зачем ему в степь? К кому? В плен разве что… Или можно постараться к торговому каравану прибиться. Тут же рядом Залозный шлях – как раз на Переяславль выходит, а там, дальше, и домой путь открыт.
Х-ха! Еще один вариант есть, сэр Майкл, – самый омерзительный! А вдруг Неждан с Кочубаром связан? Невероятно, конечно, но чем черт не шутит, когда Бог спит?»

Утром Михайла, прихватив с собой Ермила и Глузда, отправился на встречу с половцами. Кайрана говорила о парочке воинов, коих сотник мог бы прихватить с собой. Сотник взял умного и надежного Ермила и подумывал о рыжем Вельке, Велимудре… Правда, сразу раздумал – вдруг да что случится? Кто тогда будет командовать остатками дружины? Ведь всех нужно бы привести домой…
Поэтому – Глузд. Красноухий, забавный, суетливый… Этакая егоза, он и стоять-то спокойно не мог, как и сидеть – все время ерзал да не знал, куда руки деть – карманов-то еще не придумали. Правда, Михайла себе на рубаху пришил… Однако земляки опыт не переняли, видите ли, неудобно им. Уж, конечно, куда удобнее все на поясе таскать – и ложку, и нож, и гребень, и все такое прочее! У иных дам и не пояс вовсе, а целый галантерейный магазин!
Так вот – Глузд. При всех его недостатках парень сильно старался стать настоящим воином, и старания сии сотник оценил. Тем более что Глузд – парень наблюдательный, сметливый, ловкий…
Еще напрашивалась Добровоя, но Миша ее не взял, хоть и понимал, что от этой девы-воительницы толку бы вышло больше, чем от того же Глузда. Однако степь есть степь, да и не хотелось лишний раз провоцировать половцев – выносливая молодая рабыня никому не помешала бы, и продать девку можно куда как выгоднее, нежели неоперившегося юнца.
Войша все поняла правильно – не дура. Лишь вздохнула да, взяв Ермила под локоток, отвела в сторонку – прощаться. О чем они там говорили – бог весть, а парочку раз поцеловались. Глузд увидал – хмыкнул и отвернулся.
Снарядились в путь по-походному: кольчуги, шлемы, мечи… Лишнего, впрочем, не брали – ни копий, ни щитов, ни прочих шестоперов-секир-палиц. Арбалеты, правда, прихватили – как же без них? Еще Миша взял котомочку с кое-каким тряпьем – вдруг да для маскировки сгодится?
Выехали рано, едва рассвело. От мелеющей речки поднимался туман, стелился киселем по урочищам. В белесом небе висел прозрачно-бледный месяц, еще было прохладно, и росные высокие травы щекотали брюхо коней.
Пока ехали, уже показалось солнце, распустились, потянулись к небу цветы – колокольчики, васильки, одуванчики, слева вспыхнуло алым заревом маковое поле. Запели птицы – жаворонки, пеночка, коростель… Выпорхнула прямо из-под копыт куропатка. Вот прошмыгнул заяц, за ним – лиса, на плоском камне застыл статуэткой суслик. Высматривал что-то, принюхивался, водил мордочкой…

Половцы – Кайрана и Кариндэ-оглан – ждали в условленном месте. Невдалеке виднелось еще несколько всадников, пять или шесть…
Сотник покусал губу. Прикинул – что помешает половцам напасть прямо сейчас? Они же знают, что Миша везет серебро – обещанная плата. Правда, эти хитроглазые степняки также знают, что серебра-то у сотника с собой не так уж и много, а если хочется большего, то нужно брать бродников, а потом свалить все на разборки урусов. Мол, ну да, мы договаривались и все договоры всегда исполняли, но вот объявился какой-то там сотник и всех прищучил! Мы тут при чем?
Миша уверен был, что подобные слухи уже пошли по степи… ну, если и не пошли, то вот-вот пойдут. По крайней мере, сам он поступил бы именно так – информационную войну даже в Средние века не надо недооценивать!
– Ждите здесь, – обернувшись, бросил сотник своим.
Подъехав, он поздоровался и, не слезая с коня, протянул Кайране небольшой приятно звякнувший мешочек:
– За того бродника. Как обещал.
– Хорошо! Якши! – с загадочною улыбкой степная принцесса протянула мешочек жениху. Тот нетерпеливо развязал, глянул…
– Якши.
– Теперь – за вами дело, – погладив бородку, напомнил Михайла. – Мои люди готовы…
– Якши…
Все якши да якши – хорошо им!
Глянув на Кариндэ, Кайрана махнула рукой:
– Однако едем.
Похоже, вовсе не Кариндэ-оглан в этой шайке главный – тронув коня, усмехнулся про себя Михаил.
И впрямь, половецкие девы не знали столь стесненного положения, какие накладывала на их христианских и мусульманских ровесниц суровая религиозная мораль. Великий Небесный отец – Тенгри и Мать-земля вовсе не требовали от девушек чего-то такого, что было бы трудновато исполнить в степи. К примеру, хранить девственность до свадьбы – к чему? Кому она нужна, эта девственность? Великому Тенгри – точно нет. Степные красотки распоряжались собой и своим телом сами, по своему усмотрению, и по своему социальному статусу стояли ничуть не ниже мужчин. Каждая девчонка – как и мальчик – с детства стреляла из лука, скакала на коне, да и управлять повозкой доверяли только женщинам.
Степные девы росли гордыми и уверенными в себе повелительницами. Вольный воздух великой степи уравнивал всех, и мужчин, и женщин.
Такой вот – свободной и гордой – и была Кайрана, красотка – себе на уме. Захотела, и пошла против воли отца. Запросто! Правда, хитро все обставила…

Уже вовсю сверкало солнце, а небо словно сделалось выше, синее. Алое маковое поле осталось далеко позади, а впереди вдруг блеснуло ультрамарином… Что там такое? Какая-то большая река? Озеро? Да нет… Васильки! Просто океан цветов… А дальше – дальше что-то сиреневое, пурпурное… И ветер принес сладковато-пряный запах. Лаванда!
Впереди ехали Кайрана и Кариндэ-оглан, сразу за ними – сотник со своими, и лишь далеко позади угадывались силуэты всадников из шайки Кариндэ… или все-таки – Кайраны? Впрочем, муж и жена – одна сатана. Правда, эти-то еще не поженились. А вот интересно…
Кайрана вдруг обернулась и придержала коня – как будто подслушала мысли:
– Чего улыбаешься?
– Красиво как!
– О да! Степь привольна и прекрасна. Не понимаю, как можно вообще жить в городах – скученно, грязно, брр! Купцы рассказывали, будто в городах выливают дерьмо прямо на головы прохожим. Врут?
– Не врут, – тихонько засмеялся Михайла. – Правда, не про наши города, про европейские.
– Про какие?
– Ну, Париж там, Лондон…
– Про Париж я слыхала… А еще – про Царьград и про Буду. Часть моего рода кочует в мадьярской пуште! Может, и я когда-нибудь туда подамся. Просто посмотреть – интересно же!
Сотник все же полюбопытствовал:
– И мне интересно – когда же у вас свадьба? И примет ли твой отец…
– Примет! – громко расхохоталась девчонка. – Отец делает все не для себя и не для меня, а во благо всего нашего рода! Если Кариндэ станет богатым и властным…
– А он станет?
– Сделаю!
– Ого! Что это?
Травяные заросли кончились, впереди путь пересекала дорога – широкая желтая колея, потрескавшаяся от жара. Как-то очень удивительно было встретить это в степи…
– Залозный шлях, – Кайрана спешилась и, присев на корточки, окунула ладони в дорожную пыль.
Кариндэ-оглан тоже спрыгнул с коня, присел рядом…
Наконец, оба выпрямились, вновь уселись в седла…
– Совсем недавно здесь прошел большой караван, – пояснила степная принцесса. – Вон, кизяк еще свежий и земля пахнет мочой – шли волы или мулы. Из Тьмутаракани идут. Или из Грузинского царства. В Переяславль и дальше – в урусутские земли.
– Почему ты думаешь, что именно так, а не обратно? – удивленно переспросил Миша.
– Ну, это понятно! – девчонка фыркнула, рассмеялась. – Я почти не вижу здесь следов босых ног. А они обязательно были бы, если б караван шел из русских земель. Рабы! Невольники! Их обязательно вели бы.
– А туда, значит…
– Там хватает своих – людей много.
– Значит, этот караван – на Русь? – пустив коня рядом с ретивым скакуном Кайраны, уточнил сотник. – И как далеко от нас?
– День пути, – наклонившись, Кайрана погладила лошадь по гриве. – Для них – день. А мы коли захотим, так догоним быстро. Купеческие повозки медлительны. Ой…
Хмыкнув, девушка искоса взглянула на Мишу:
– Караван! Товары! Ты понимаешь, как нам теперь нужно серебро да злато? Эти чудесные сверкающие монеты – ромейские солиды. Ну или дирхемы поклонников Аллаха – они подойдут.
– Вы получите все у бродников! – заверил сотник.
– А вдруг у них мало?
– Тогда я вам доплачу! Из наших трофеев… Их будут делить прямо на днях.
Кайрана алчно сверкнула глазами:
– Слово?
– Слово.
– Вот и славно! Якши! Я знаю, ты – воин, твое слово крепкое.

Половцы и Миша со своими людьми заняли позицию невдалеке от Залозного шляха, возле старой купеческой стоянки. Именно здесь и должна была состояться встреча с бродниками, только немного позже. Остатки кострищ, длинные столы, сколоченные из толстых досок, вкопанные в землю лавки, кусты терновника, явно используемые в качестве коновязи. Странно, что столы и лавки до сих пор не утащили: дерево в степи – большая ценность, просто так валяться не будет.
– На торговом пути безобразничать никак нельзя, – спрыгнув с коня, пояснила Кайрана. – Тенгри будет недоволен. Устроить славный налет на торговцев – тут Тенгри всегда рад, а вот по мелочи пакостить негоже.
– Понятно, – Михайла покивал и подозвал своих. – Схоронимся пока за кустами.
– Подождите, я с вами… – улыбнувшись, взяла коня под уздцы степная принцесса. – У бродников только с Кариндэ встреча. Меня-то они не знают.
– Как же они общаются? – сотник обернулся.
– Их старший нашу речь знает.
Сотник скривился и хмыкнул: ишь ты, какой знающий! Недаром волхвом прикидывался.
Из кустов все просматривалось довольно неплохо: и сидящий за столом Кариндэ-оглан, и его люди, укрывшиеся за кусточками барбариса, и ведущая от торгового шляха дорожка, на которой вскоре показалось трое всадников верхом на неприхотливых степных скакунах. Лошадей такой породы разводили тогда повсеместно – никаких иноходцев и прочих першеронов еще не было.
– Ну что, парни, узнаете? – обернувшись, шепотом поинтересовался сотник.
– Тот, что слева, кособородый – Окунев Карась, – щурясь, Глузд отозвался за всех, так же тихо. – Крайний справа, косматый – Гончаров Забота. Плотник, говорят, неплохой, да уж больно неуживчив. Ну, и Завидко Косолап, вон тот, рыжеватый…
– М-да… – протянул Миша. – А где же Кочубар, интересно?
То же самое, похоже, спросил и предводитель степной шайки, едва бродники подъехали ближе.
– У Кочубара ныне дела, – спешившись, солидно пояснил Завидко Косолап. Для обельного холопа держался он на редкость самоуверенно и нахально, даже вот за стол уселся. Хотя кто он и кто Кариндэ? Завидко – раб, шпынь никому не надобный, а Кариндэ-оглан, хоть и разбойник, а все ж – степной витязь, человек пусть небогатый, но свободный.
– Зарядите ваши самострелы, – положив руку Михайле на плечо, тревожно прошептала степнячка.
Сотник скривил губу в улыбке:
– Уже!
– Тогда цельтесь… И будьте готовы послать стрелы!
Сама степная принцесса ловко вскинула лук, наложила на тетиву стрелу… правда, еще не натянула… Но готова была – дрожала, словно натянутая струна!
Что ж ее так встревожило-то?
Что? Да бродники вели себя напрочь неправильно, особенно Косолап!
Между прочим, он объяснялся по-русски, Кариндэ же русскую речь понимал плохо… Но все же, наверное, понял…
И, конечно же, понял, что его сейчас намеренно оскорбляют – непонятно кто вдруг уселся рядом с ними как равный, без всякого приглашения! Остальные даже не спешились… Просто подъехали ближе…
Э, Кариндэ-э, был бы ты один, покатилась бы твоя голова в траву, поскакала по кочкам!
Бродникам и не нужно было понимать половецкую речь, разговаривать они все равно не собирались. Собирались просто убить! Убить и ограбить. Конь, легкие кожаные доспехи, сабля, камча – все представляло ценность, что и подтвердил сейчас Косолап, бросив на своих подельников быстрый взгляд.
– А что, Карась, в ухе-то у этого серьга – ужель золотая?
По всему, это была кодовая фраза!
Услыхав ее, бродники дружно выхватили сабли, Завидко же схватился за нож…
– Стреляйте! – со злостью выкрикнула Кайрана и первой пустила стрелу.
Степная принцесса стреляла метко – Завидко Косолап, захрипев, повалился наземь. Второго поразил Глузд – короткая арбалетная стрела легко пробила кольчугу! Обельный холоп Гончаров Забота завалился в седле словно сноп и тяжело упал с лошади…
Видя такое дело, Окунев Карась взвил на дыбы лошадь да, перемахнув через стол, бросил коня в галоп! Еще и успел треснуть сабелькой вскочившего с лавки половца… Правда, тот живо отбил удар да, вскочив на стол, засвистел, подзывая лошадь… Дождавшись своего скакуна, прыгнул в седло. Тут появились воины и Кайрана…
– Не уйдет, – девчонка обернулась, азартно сверкая глазами. – Догоним!
– Только не надо больше стрелять! – пустив лошадь галопом, на скаку выкрикнул сотник. – Живьем брать гада!
– Живьем! – дружно закричали Ермил и Глузд.
Кайрана тоже что-то крикнула, наверное, предупреждала женишка… А тот оказался прыток – вырвался со своими воинами далеко вперед, вот-вот – и догонят бродника! Или достанут стрелой… Эх, вот не надо бы! Убьют – кого тогда обо всем спросишь?
Карась гнал коня по степи, да не совладал, все ж холоп, не конный воин. Споткнулся конь. На полном скаку вылетев из седла, несостоявшийся степной тать Окунев Карась сломал себе шею!
Когда сотники со своими людьми спешился рядом, уже ясно было – зря! Все зря. И переговоры с половцами, и уговоры… Еще и денег им обещал – теперь придется платить, дело чести.
Да еще Кочубара где-то носят черти… Чтоб он сдох! Эх, как же плохо-то все вышло! Как же плохо…

* * *

Между тем лжеволхв Кочубар чувствовал себя очень даже неплохо! Не шибко торопясь, ехал себе одвуконь следом за купеческим караваном. Все свои дела он считал законченными. Часть ратников Младшей стражи убиты, между прочим – лучшие люди, а самое главное, сотник Михайло Лисовин нынче в руках половцев, даже лучше сказать – в женихах! Предатель, прельстившийся деньгами и властью – это все теперь знают! И воевода Охрятьев уже очень скоро направит об этом послание князю Мстиславу Владимировичу! Направит, направит, если уже не отправил гонца – иначе сам окажется виноватым, предателя-переветника скрыл! А князь Мстислав выскажет все своему брату, туровскому князю, а тот… А тот вынужден будет что-то предпринять, и чтоб ни предпринял – от того Ратному хорошо не выйдет! Выйдет худо, и чем дальше, тем хуже – уж об этом верные людишки позаботятся, та же Брячислава-вдова. А вот как станет совсем худо – тут и объявится Юрий, суздальский князь. Не сам, конечно, верных людей пошлет. Кого – не так и важно. И тогда – все! Не будут больше ратнинцы честной народ прельщать разными бесовскими новшествами – прицельными самострелами, перелогом земельным, мастерскими, да той же Младшей стражей! Ишь чего удумали – школы открыть. Этак сильней князей станут! А вот вам теперь шиш – выкусите!
Улыбаясь своим мыслям, Кочубар остановился в распадке. По всем прикидкам, уже к вечеру он должен был нагнать караван, а явиться людям следовало при полном параде, уж точно не степным изгоем-бродником!
Да, пора уже было, пора… Сняв с заводной – запасной – лошади переметные сумы, Кочубар выбрал нужные вещи и быстро переоделся. Узкие порты, тускло-золотистая ромейская туника, синий, с белым подбоем плащ. Пальцы перстнями златыми унизал, бороду ножницами подровнял, заплел аккуратно в косички. Эх, еще выкупаться бы, смыть себя въевшийся степной пот – да речка нынче далече. Ла-адно, сойдет и так. Вот благовония – как раз к месту придутся… Да, и крест! Крест святой – на шею. Был когда-то волхвом, стал паломником. Славно!
– Господи Иисусе, благодарствую тебя за все… И помогай дальше!
Вновь усевшись в седло, разбойник размашисто перекрестился и подогнал лошадей.
Первыми, на кого он наткнулся, были воины охраны, нанятые купцом.
– Кто таков будешь? – враз обступившие Кочубара суровые парни в кольчугах и шлемах были не склонны шутить.
– Паломник. Ездил в Царьград во Влахернскую церковь. Затем в Тьмутаракань, поклониться святым мощам… Так вот года три и странствовал. А это не караван ли Ерофея Ипатьева, киевского торгового гостя?
Воины переглянулись:
– Его…
– Ну так он меня знает! Доложите – Иванко Евлампиев, князя доверенное лицо…
– Доложим. Покуда тут обожди. А какого князя-то?
– Он знает…

* * *

Сотник возвращался обратно в воеводский стан понурым и недовольным. Да и чему было радоваться-то? Ничего из задуманного не сложилось – не удалось взять языка. Все половцы! У-у, гады степные. Как теперь предателя в собственной ватаге найти? И половцы ведь еще денег попросят…
Они и попросили, как раз провожали Мишу до каменной бабы – Кайрана напомнила.
– Дам, дам… – отмахнулся Михайла. – Уж коли обещал, так чего там…
Кариндэ-оглан вдруг обернулся и, подкрутив усы, что-то сказал невесте.
– Кариндэ слышал о предателе, – тут же перевела та. – Старший бродников как-то хвастал, что у него везде свои люди есть. Достаточно, говорил, три раза покричать кречетом…
– Кречетом… – протянул сотник. – Опять кречет!
– Три раза кречетом и чуть погодя – два раза уткой, – внимательно выслушав жениха, поправила степная принцесса.
Кариндэ еще что-то сказал и вытащил из сумы небольшую пергаментную полоску, протянул…
– Это знак… – передала Кайрана. – Смотри, сотник! На.
На полоске пергамента была изображена летящая хищная птица… Орел или сокол-сапсан…
– Не орел и не сокол, нет – кречет!
Опять кречет…
Постойте-ка! Михаил хлопнул себя по лбу. А ведь в этом что-то есть! Ловят ведь рыбу на живца, а они будут – на манок.
Повеселев, сотник обернулся, подмигнул своим.
– Ничего. Еще повоюем, парни! Еще найдем!
Что ж… Кречет так кречет! Главное, про утку не забыть.

Лихой рейд в половецкие степи заканчивался. Уже были разгромлены основные силы врагов, остальные рассеялись по степи. Степняки отнюдь не выступали единым фронтом. Многие славные роды поддерживали своих родичей – русских – и были рады устранению конкурентов. В степи наблюдалось нездоровое оживление: пастбища, кочевья разгромленных – это все теперь предстояло делить.
Неустанно, денно и нощно, отряды Мстислава Владимировича свозили трофеи в главный стан. Не так уж и мало золота накопили половецкие ханы! А кроме золота и всего такого прочего, еще имелись табуны и рабы. Лошадей можно было выгодно продать или угнать с собой, невольников же – освободить.
Правда, насчет рабов некоторые считали иначе. Зачем освобождать, с чего бы? Куда лучше провернуть выгодное коммерческое предприятие, не зря ведь по степным шляхам уже объявились скупщики людей – купцы, почтенные негоцианты-работорговцы. Перс Рахим бен Рухани, багдадские купцы ибн Хаддан и Дуль-Мухаммад, Киприан Делос из Царьграда… Да и славный торговый гость Ерофей Ипатьев из Киева торговлей людьми тоже не брезговал. Да никто не брезговал – выгодное дело. Впрочем, кроме невольников, купцы брали все, что привезут – ткани, посуду, войлок… Да вообще – все!
Развернули свои торговые базы по всему Залозному шляху, не оставили без внимания и Соляной тракт. Сидели, словно пауки, да потирали руки в ожидании будущих прибылей. Кому война, а кому мать родна – так-то!

Кочевье Баттырги-обы, одного из сотников Боняка, окружили внезапно, готовились вылететь кованой ратью, взять в копья, чтоб ни один не ушел!
Михайле и его людям был поручен левый фланг.
– Никого не жалеть! Взять трофеи, все остальное – сжечь! – еще вчера распорядился воевода Охрятьев. – Чтоб неповадно было наши города грабить.
А вот это – правильно! Воины Баттырги-обы своими грабежами прославились на всю степь. Каждый год на Русь приходили. В большие города не совались, так, по мелочи шакалили, но гребли все! Внезапно нападали на купцов, на небольшие неукрепленные городки – рядки торговые, на села… Кого-то угоняли в полон, кто не мог идти – безжалостно убивали.
Вот и их теперь никто не жалел – пришла расплата.
Было раннее утро, стелился по балкам рваный желтоватый туман, светлевшее небо алело зарею. Горько пахло полынью, холодили копыта коней высокие росные травы. Тишина стояла кругом мертвая!
И вдруг, взрывая тишь, утробно запел рог!
– Вперед, – поудобней перехватив копье, скомандовал сотник.
Опустились на лица личины-забрала, дернулись червленые щиты, звякнули кольчуги…
Ватага Михайлы ринулась к половецким кибиткам… Как и вся остальная рать!
Русских, конечно, заметили – да уже было поздно. Выскочившего откуда-то парня Миша молча сшиб конем… Другого взяла на стрелу Добровоя. Пустила на ходу, не останавливаясь, даже не оглянулась.
Добили парней, нет ли – никого не интересовало. Никто не придерживал коней, неслись дальше – впереди уже виднелись кибитки. Обреченное кочевье.
Уже не трубили трубы, не рокотали боевые барабаны, никто не кричал… Только стук копыт да шелест травы…
И желание убивать и грабить… Затем и пришли. Месть – страшное чувство.

Рядом с Михайлой держались Лана и Добровоя – девушки нынче выполняли роль вестовых. Лана держала в руках лук – на ходу стреляла умело, Добровоя же больше надеялась на трофейную саблю. Впрочем, и арбалет у нее тоже имелся – приторочен к седлу. Пригодится!
Слева от Михайлы звенел кольчугой Ермил, за ним здоровяк Авраамий с палицей и еще двое парней – Никодим и Кольша. Все четверо – всадники кованой рати – в длинных кольчугах, со щитами, в шлемах с личинами. Кони тоже в кольчугах, злые выносливые жеребцы!
Справа – рыжий Велимудр, за ним двое «кованых» – Трофим и Терентий. За ними – легкая кавалерия – арбалетчики в коротких кольчужках. Глузд и еще двое отроков из Младшей стражи – Флегонт да Колбята.
Двенадцать человек. Все, что от ратнинской ватаги осталось. Двенадцать… А отправились в путь дальний двадцать один. Треть потеряли! Что ж, бывало и хуже…
Три кибитки – одна за другой. Не ехали уже – стояли. Рядом, на коленях, в траве – пришибленные поражением половцы. Женщины, дети… Воины либо погибли все, либо в войске у хана… Сопротивления никто не оказывал – сдавались.
– Ермил! – спешившись, махнул рукой сотник. – Давай их всех в круг… Велимудр. Выставить охранение!
– Есть!
– Остальным – пройтись по кибиткам. Все ценное вытряхнуть, потом делить будем. И будьте осторожны – мало ли…
Воины спешились, аккуратно сложили копья, щиты, сняли шлемы. Все, кроме выставленной стражи – Флегонта с Колбятой. Те, поводя взведенными самострелами, зорко поглядывали по сторонам.
Обнажив меч, сотник с девчонками направился к самой большой – шестиколесной – кибитке, на ходу отдавая приказы:
– Ермил – повозка слева… И про пленников не забудь. Велимудр – справа… И рядом, на пастбище, глянь.
– Есть, господин сотник!
– Есть!

Трофеев оказалось много, едва вытаскали! Дорогая – золотая и серебряная – посуда, украшения, оружие, доспехи – и кольчужные, и кожаные. Еще много всякой упряжи и одежды, тканей… Ткани хорошие, дорогие, ромейские – не какое-нибудь там полотно! Шелка – паволоки, бархатная и атласная парча – аксамиты, все это – ткани ручной выработки из шелка и пряденой золотой нити. Еще было узорочье – дорогие разукрашенные вещи всякого рода.
Да что там вещи! Из пленниц отобрали для продажи дюжину отроков и десять дев – трех половчанок и семь грузинок-рабынь. Красивая молодая дева немалых денег стоила!
В ценах неплохо разбирался Неждан, да вот только Неждана нынче не было, в бега подался… или уж нет в живых – бог весть…
Хотя есть ведь «завхоз»…
– Трофим, подойди-ка… Ну-ка, просвети насчет цен…
– Есть, господин сотник. Слушаюсь!
Трофим просветил охотно, разбирался в товарах ничуть не хуже Неждана. По его словам, юноша или девица стоили десять золотых византийских монет – солидов (между прочим, солид – сорок пять граммов золота) или две паволоки – два куска шелка определенной длины. Середович, то есть товар средней ценовой категории, стоил восемь золотых монет, а старик или ребенок – пять.
– Хотя, если дева хорошая ткачиха или, скажем, умеет танцевать и петь, то и куда больше за нее можно выручить, – подумав, добавил Трофим. Улыбнулся и тут же спросил: – Это на всех делить будем?
– На всех, – Михайла махнул рукой и задумался. Вот только дележки этой не хватало! Лучше б, конечно, все купцам…
– Я слыхал, обозники говорили – здесь, недалеко, караван купца ибн Фарраха, – вскользь заметил Трофим. – Он бы все у нас и взял… И невольников, и все прочее… Не везти же с собой домой!
– Ну да, да, конечно…
Сотник согласно кивнул – «завхоз» говорил дело. Честно говоря, о реализации трофеев Миша еще не задумывался – в последнее время как-то не до того было.
– Только вот как этого Фарраха найти…
– Я могу поискать, господин сотник. Примерно знаю где – обозники говорили. И вот еще… – Трофим несколько потупился и замолк, словно раздумывая, говорить или нет. Потом все же продолжил: – Господин сотник, парни спросить поручили… Девок-то половецких, допрежь, чем продать – надо бы на потеху. Так и господин воевода завсегда делает.
Что ж, все правильно… Только как-то… паскудно, что ли…
– С девками после решим. Сперва купца найди.
– Найду, господин сотник!
– Пока же – все подсчитать, присматривать.
– Есть!
– Лана, Войша… – отойдя в сторону, Миша подозвал девушек. Хотел было отправить их вестниками к воеводе, однако ж задумался… – Интересно, кречеты здесь водятся?
Девчонки все поняли сразу. Пользуясь радостной суетой, прихватили арбалеты, отошли вместе с сотником за кибитки, спрятались за большим серым камнем.
Михайла покусал губы.
– Давай, Лана, кричи… Время удобное – чужой не придет, тут только наши.
Раздался пронзительный крик кречета. И чуть погодя закрякала утка…
За камнем повисло напряженное ожидание.
– Что-то никто не идет… – прошептала Войша и вздрогнула. – Ой! Шаги…
Озираясь, к камню подошел Трофим! Приложил ладони к губам, крикнул кречетом.
Михайла выскочил из-за камня:
– Поклон тебе от волхва Кочубара!
– От какого еще волхва? – предатель попытался изобразить изумление, да получилось плохо – страх обуял парня, так, что затряслись руки!
– Я просто это… отлить зашел… – Трофим попятился и вдруг развернулся, метнулся за кибитки, на пастбище…
– Там лошади! – бросился следом сотник. – Догнать!
Могли бы и не догнать! Коли б Лана не вскинула лук… Просвистевшая стрела впилась парню в бедро. Грязно выругавшись, предатель сполз с лошади.
Сотник быстро снял с парня пояс. Прощупал, разрезал ножом. Выпала на ладонь кожаная облатка с изображением кречета. Тайный знак! Вот теперь уж точно – все ясно…
– С собой его… В степь! – сквозь зубы бросил Миша.
Отъехали не так уж далеко, но вполне достаточно, чтобы в кочевье не слышались крики.
– Сейчас ты расскажешь все, – сотник присел на корточки перед распростертым в траве предателем. – Давай, начинай…
Трофим лишь усмехнулся и сплюнул.
– Господин, разреши мне его попытать, – тихо попросила Лана. – Я умею, не сомневайся.
– Хорошо, – Михайла поднялся на ноги. – Что для этого надо?
– Ничего, – неприятная улыбка скользнула по тонким губам половчанки. – Все уже есть. Верблюжья колючка здесь, вижу, растет… Только помоги мне его перевернуть… га… вот так… Теперь уходи, сотник. Не надо смотреть. Я позову, когда…
Взяв коней под уздцы, Михайла и Добровоя ото шли в сторону. Стояли, молчали… Где-то через минуту послышался крик. Страшный крик боли и ужаса!
– Интересно, куда она ему эту колючку засовывает? – сунув в рот сорванную травинку, равнодушно промолвила девушка.
Миша пожал плечами. Тоже вполне равнодушно. Не жалеть же предателя? Сам ведь не захотел говорить.
– Можно, господин сотник, – подойдя, спокойно доложила Лана. Улыбнулась, вытерла окровавленные руки о траву…
– Войша, с лошадьми останься…

Окровавленный полуголый Трофим лежал навзничь и тихо плакал. Разрезанная кожа его свисала лоскутками.
– Хочешь говорить? – сотник снова опустился на корточки.
Предатель дернулся, приподнял голову, повернув искаженное болью и страхом лицо.
– Не надо больше… Уберите ее…
– Отойди, Лана… Ага… Ну?
Трофим рассказал все. Все, что знал. По крайней мере, Мише показалось, что парень был предельно искренним…
Рассказал про корчму, про вербовку, про то, как вредил, как подставил сотника… как при нем убили юного Изяслава:
– Да это… это случайно вышло. Это вся не я – Дрозд! Он убил, он…
– О Неждане что скажешь?
– Точно не скажу. Но догадываюсь, что и он…
Что ж, услышанного оказалось вполне достаточно. Значит, вот как оно все…
– Лана! – поднявшись на ноги, позвал Михаил. Предатель снова дернулся и заплакал:
– Не надо ей-е-о-о-о…
Половчанка встретилась глазами с сотником и улыбнулась.
– Добей! – уходя, приказал сотник.

Эпилог

Все бы хорошо сложилось у Неждана Лыко с купцами, парень-то был на все руки мастер – остался бы в Киеве да припеваючи зажил. Так ведь нет! Как снег на голову свалился – нежданно-негаданно пристал к торговому каравану бывший волхв Кочубар! Мало того, киевский заморский гость Ерофей Ипатьев принял того с почестями. Ох, непрост Кочубар оказался, очень непрост…
Неждана бывший волхв, конечно, приметил, но сразу не подошел, выждал время… Уже ближе к вечеру, когда на ночлег расположились, все ж объявился, улыбнулся приветливо, а в злых глазах – холод:
– Здрав будь, Неждан. Рад тебя видеть. Как серебришко да злато? Не потратил еще? Говорят, приказчикам отвалил немного?
– Да уж, пришлось… – Неждан не знал, куда деть руки – волновался, оправдывался… – Меня ж чуть не убили, пришлось…
Правда, волхв оправданий не слушал. Лишь губы покривил, да – неожиданно – отсыпал дюжину золотых монет!
– Это тебе на будущее, друг! За новое дело…
Ну, вот… Парень с лица спал – неужто все же придется в Ратное возвращаться? А ну-ка, и сотник туда же? Вопросы неудобные пойдут, подозрения…
– Про тебя, Неждан, никто, окромя моих людей, не знает, – успокоил Кочубар. – А людишки мои, увы, сгинули… Что же касаемо господина сотника, то бог весть, как теперь еще обернется? Как Мстислав-князь порешит. Так вот… – оглянувшись по сторонам, лжеволхв понизил голос: – Коли никак не решит, а такое тоже быть может, сделаешь вот что… Да не трясись ты так! Коли сладишь, как надо, – все хорошо будет! Никто на тебя и не подумает… А насчет переветничества твоего никаких доказательств у сотника нет! Да даже если и вернется, и оправдается, не до тебя ему будет – врагов у Ратного много…
Что поделать? Согласился Неждан. Понимал: Кочубар человек влиятельный, и, коли его не слушать, спокойной жизни не будет. А так хотелось пожить! Не отчизны ради, не для стражи младшей, ни для кого – для себя просто! Господи, да разве ж это так много?

* * *

Возвращение сотника с дружиной в Ратном отметили широко и с самой искренней радостью. Да, треть ватаги погибла… Всего лишь треть – в дальнем походе могло быть и куда хуже. Все понимали, отроки – почти еще дети – походом своим, а кое-кто и жизнью заслонили, спасли взрослых мужчин, воинов, кои так нужны были в Ратном. Ушли б мужики – нашлось бы кому напасть, такие уж мрачные времена наступили, а впрочем, иных, верно, и не было.
Окромя всего прочего, поход Младшей стражи решил и еще один щекотливый вопрос: в очередной рейд на Полоцк князь Мстислав Владимирович туровских людей не позвал, решил сам справиться… По слухам, и справился уже, ну да то его дело.
Что касается местных интриг, то тайного агента ростово-суздальского князя Юрия – вдову Брячиславу – трогать по-прежнему не разрешали. Только следить и следить – пристально, да еще регулярно слать доклады боярину Аникею. Ну, конечно же, не сам Аникей доклады те читать собирался, а княжий дознаватель Ставрогин… Тем не менее нужно было слать, а сидеть сложа руки не следовало.

Неждан Лыко заявился в Михайловский городок сам. Постоял в приемной – в сенях – скромненько очереди своей дождался. Вошел, поклонился вежливо, здравия господину сотнику и дьяку его Илье пожелал.
Боярич от любопытства сгорал, но виду не подал:
– Илья, сходи-ка в мастерские, глянь… Ну, о чем вчера говорили.
Секретарь, поклонившись, вышел, плотно затворив за собой дверь.
– Ну, садись, рассказывай, – кивнул на скамью Михайла.
Неждан рассказал все. Путано, но более-менее похоже на правду. Так, как научил Кочубар, а тот был тот еще дока!
Вот эта недосказанность, путанность как раз и ввела в заблуждение сотника – коли б парень хотел обмануть, так, верно, придумал бы кое-что получше. А так… Тем более никаких прямых улик против Неждана не было, и обвинять его в предательстве – с чего б? Правда, и доверять… Да и как такого держать в Младшей страже? Без доверия-то – никак…
А вот этот вопрос разрешил сам Неждан Лыко. Бухнулся на колени:
– Господине! Не хочу боле служить, хочу ряд разорвать. Отпусти!
Сотник покусал губу:
– Что ж, неволить не буду. Чем заняться намерен?
– С твоего дозволения мастерскую открою.
– Мастерскую? – по-настоящему удивился Михайла.
– Телеги буду ремонтировать, лодки, а то – и лодьи, – в словах униженно сгорбившегося парня неожиданно прозвучала гордость – даже плечи расправились! – Серебришка немного скопил – на сарай да на деготь хватит.
Вот это Михаил Андреевич Ратников понимал и уважал даже – не какой-нибудь там бесправный бюджетник, в смысле – рядович, а бизнесмен – открывает свое дело!
– Что ж, с Богом…
Тем более, ежели что, дело-то это всегда можно будет прикрыть. Так сказать, административной властью.
Неждан не дурак – понимал и это…
Поднявшись на ноги, поклонился, поблагодарил. Уже уходя, обернулся на пороге:
– Не знаешь ли, господин сотник, Брячислава-вдова дегтем еще торгует?
– Торгует, что с ней сделается.
– Ну тогда посейчас к ней и заеду. Пару бадеек куплю…
Из окна было хорошо видно, как Неждан Лыко спустился с крыльца да, отвязав от коновязи каурую лошадку, уселся в телегу… Что ж, и правда – средства у него имелись. Правда, судя по лошади, не особенно-то большие – так, на «Ладу-Калину»… Однако все ж не пешком!
– Дежурный! – распахнув дверь, громко позвал боярич. – Илья не вернулся еще?
– Еще и не уходил, господин сотник.
– Хорошо! Давай его сюда.
Войдя, секретарь вопросительно посмотрел на сотника.
– К Неждану приставить двух человек, – быстро распорядился Михайла. – Самых незаметных, уже сегодня и… ну, неделю-другую пусть посмотрят – а там поглядим.

Ни от кого не таясь, Неждан объехал пристань и, свернув в село, остановился у высокого тына с наглухо запертыми воротами. Слез с телеги, постучал… За тыном злобно залаяли псы.
– Кого там черти носят? – нелюбезно осведомились из-за ворот.
– К хозяйке твоей. За дегтем.
– А! Ну, проезжай…
Заскрипев, отворились ворота…
– Вона, к тому амбарцу, – показал рукой плечистый чернобородый мужик с туповатым взглядом. – Пожди там, сейчас налью…
– Хозяйку мне позови! – Неждан нахально ухмыльнулся.
– Чего-о?
– Хозяйку, говорю, зови, дурень! Я весь деготь у вас куплю.
– Что там такое, Акинфий? – вдруг прокричали с крыльца.
Мужик обернулся с поклоном:
– Так это, матушка… Тебя требует! Деготь, говорит, весь купит…
– Ве-есь? А серебришка-то хватит? – спустившись с крыльца, дородная вдовица насмешливо оглядела гостя.
Тот ухмыльнулся, похлопал себя по кошельку-калите:
– А вот в амбарце и поглядим.
– Ну пошли, коли такой богатый…
Открываясь, скрипнули двери амбара…
– Все, Акинфий, иди… Ну, показывай свое серебро!
– Гляди, госпожа Брячислава! – Неждан показал лежащую на ладони облатку… Кожаную, с изображением кречета… – Значит, сделаешь так… Есть у тебя какая-нибудь глупая девка?
На окраине села, в избенке лекарки Настены распахнулась дверь. Спустился по крыльцу паренек лет десяти – соломенные волосы, ноги босы, в больших синих глазах – счастье.
Пройдя по двору, у калитки застыл, обернулся:
– Благодарствую, тетушка Настена! Не болит больше чирей-то.
Лекарка улыбнулась с порога:
– Ты снадобье-то прикладывай. Потом еще приди. Не я, так Юлька посмотрит.
– Ага… Ой!
Парнишка неожиданно наклонился, что-то поднял в траве:
– Тут грамотка какая-то… Написано что-то…
– Написано? А ну-ка, давай сюда… Сам-то ступай, ступай, Микита. После придешь…
Усевшись на крыльцо, Настена развернула бересту.
«Юлии от Михайлы поклон…»
Хм… Лекарка усмехнулась. Поди, опять на свидание сотник дочку зовет… Эх, не пара он ей, не пара! От этакой-то любви все искусство древнее пропадет!
«…сообщаю тебе, что я полюбил другую…»
Полюбил другую! Настена глазам своим не поверила. Неужто так? Вот и славно бы!
«Сегодня на закате жду тебя у старой мельницы. Там объясню все».
– Та-ак… – прочитав, задумчиво протянула На-стена.
Ах, как вовремя Микитка послание сие нашел! Хорошо, Юлька в луга ушла, за травами… ей такое, пожалуй, читать нельзя бы. А с сотником давно пора самой поговорить! Хватит ему уже девку мучить. Полюбил, говоришь, другую? Вот и славно… И надо как-то с Юлькой все сладить… вот об этом и поговорить…

Повязав глухой платок, на закате Настена уже подходила к заброшенной мельнице. Слабенькое нижнебойное колесо давно прогнило и упало в воду, рядом чернел омуток. Весь берег густо зарос черной смородиной, черноталом да ивой. Место глухое – как раз по любовным делам и встречаться!
Смеркалось. Пролегли от кустов длинные черные тени. Еще немного – и совсем станет не видно ни зги.
Выйдя к реке, Настена нерешительно остановилась…
И тут вдруг услышала голос:
– Юлька, ты ли?
– Я, я…
Лекарка обернулась с усмешкою…
Сдернулась, просвистела стрела…

Лекарку Настену схоронили всем селом, плакали. Юлька, бедная, потом убивалась три дня, пока Миша не взял ее за руку да не отвел к реке. Усадил на крутояре в траву, сам уселся рядом, обнял за плечи…
– Ну, милая, ну…
– Это меня должны были убить, не ее! – прошептала девушка. – Поверь мне, я знаю…
– Верю…
От острой жалости к любимой Михайла вдруг потерял всякий стыд – крепко прижал девчонку к себе, с жаром поцеловал в губы… Юлька не отпрянула, нет, наоборот, поддалась, ответила затянувшимся поцелуем, пряным, как запахи степных трав.
Что же касается убийства… Тело Настены нашли в омутке – всплыло, прибилось к берегу. В горле торчал обломок стрелы. Обычная стрела, охотничья, таких много… Все Ратное терзали слухи: и кому могла помешать старая лекарка? Может быть, кто-то просто сводил счеты? Вылечивались же не все. У каждого хирурга есть свое персональное кладбище.
Сотник взялся за дело дотошно, восстановил весь последний день лекарки – вышел и на отрока Микитку, и на загадочное послание!
Только вот никакой берестяной грамотцы при убитой обнаружено не было. Может, уплыла по течению, а может – забрал убийца… Ищи теперь… Еще пропали узорчатый поясок, гребень, писало и серьги – серебряные, с аметистами…
У Неждана Лыко оказалось полное алиби. Как доложили соглядатаи, весь день тот проторчал на пристани – торговался с Унятиными за амбар. Хотел снять, осматривал… В конце концов договорились и до поздней ночи обмывали сделку в корчме.
Торговался, осматривал… Однако старая мельница не так и далеко. Ловкому и многоопытному человеку ничего не стоит тайком спуститься от амбара к реке, взять лодку… И никакие соглядатаи не догадаются!
Отлучался ли Неждан куда? Ну так да – в корчму ходил, договариваться… Так сказали Унятины. В корчме подтвердили. И все же…
А дней через пять невдалеке от Ратного, на бережку, был найден мертвый бродяга, чужак! Отчего он умер – бог весть, похоже, отравился грибами… Вон и костер, и остатки похлебки… В котомочке у бродяги нашли узорчатый пояс, гребень, писало и две серебряные серьги с аметистом. Юлька все вещи опознала и снова долго плакала.
Что же, выходит, лекарку убил чужак? А что тогда с запиской, с грамотцей? Он и написал – заманивал. Ох, странно все это, странно…

В конце месяца Михаил решился на серьезный разговор с матерью и дедом. Дело касалось Юльки – Михайла решил предложить ей свою руку и сердце. Короче, жениться.
И Корней Агеич, и Анна Павловна обещали подумать, но потом оба выступили решительно против!
Ведь всем было ясно: если лекарка выйдет замуж за обычного человека, вся ее «сила» уйдет, и наследница – а родится обязательно дочь! – ей обладать не будет. Недаром лекарки сами выбирали отцов для своих дочерей.
Если так, кто тогда будет лечить ратнинцев?
Далеко смотрели лисовинские родичи… Оно и понятно: не простые люди – бояре, руководители! А руководители обязаны думать о будущем и принимать очень непростые решения. На то они и управленцы!
Лишь мать, Анна Павловна, жалея сына, вспоминала о преемнице… Быть может, Юлька ее найдет? С Мишиной помощью… Найдет и подготовит. Вот тогда и…
Плохо себя чувствовал сотник, как-то нигде ничего толком не складывалось, и не только в личной жизни. Михайла словно физически ощущал, что что-то где-то недоработал, за кем-то не углядел – и над Ратным все так же сгущались тучи. Что бы ни делал, а выходило не очень… Времена, что ли, такие – мрачные…